Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

В бараке, темном и морозно-влажном, профессор сообразил, что попал в баню. Сытый открыл дверцу в боковой отсек:

— Входите.

Дверь была низенькой. Профессор нагнулся, шагнул и оказался в небольшой конторке с окошком, заросшим непроницаемым инеем.

— Давайте знакомиться, — сказал сытый и протянул короткую руку. — Школиков, Дмитрий Николаевич.

Лицо его было красноватым, чисто выбритым, серые глаза — понятливы. Профессор ответил на рукопожатие, ил шалея и спросил:

— Что я должен делать?

— Яков Александрович, — улыбнулся Школиков, — вы начинающий зэк… Мой вам совет, извините… Никогда ни о чем не спрашивайте… Вопросы оскорбляют начальство… Садитесь…

Профессор сел на топчан. Школиков открыл шкафчик, достал черную, подгоревшую буханку:

— Ешьте и рассказывайте…

— Спасибо, — сказал профессор, откусывая хлеб осторожно, через силу, не спеша, — я написал учебник о футеровке конверторов.

— Да будет вам, — улыбнулся Школиков, — наша задача проще: переложить печь в бане… Может быть, вам нужны помощники?

— Какие помощники? — не донес хлеба до рта профессор.

Школиков снова улыбнулся:

— Ну, это уж вам лучше знать. Вы же написали книгу о футеровке…

Профессор понял, откусил хлеба:

— В этапе есть один языковед. Он очень плох.

— Языковед? Стало быть — шпион?

— По всей вероятности…

— А вы? Вредитель?

— Представьте себе — нет. Я — сахарный король.

Школиков рассмеялся:

— Ну конечно! Бродский! Десять лет?

Профессор кивнул. Хлеб наконец заурчал в пустом желудке, стало веселее:

— Вас я не спрашиваю, поскольку вы — начальство.

— Пустяки, — махнул короткой рукой Школиков, — растрата… Восемь лет… Осталось четыреста сорок два дня… Если чего-нибудь еще не придумают… Бытовик… Социально-близкий… Кстати, с одним помощником вы не управитесь…

— Но это же — печка? Вмазной котел. Там же делать нечего…

— Ах, Яков Александрович! Вы, оказывается, не оставили своего энтузиазма за воротами.

— Извините, Дмитрий Николаевич, я действительно привык работать…

— Отвыка-а-айте, — протянул Школиков, — отвыка-а-айте… И еще — привередничайте, пожалуйста, пока вы нужны!

— В таком случае, позвольте взять еще одного помощника… Он директор металлургического завода… Избит до полусмерти…

— Идейный?

— Что поделаешь…

— Вас бы он, наверно, в помощники не взял…

— Не уверен… Он учился у меня… Помните, был такой ФОН — факультет особого назначения.

— Ну как же! Спецы отдавали свои знания победившему пролетариату… Ну что же… Возьмем вашего победившего пролетария…

Печка была длинной, с двумя вмазанными в ее неровное тело котлами. Топили печку бурым углем. Зольность была оглушительной, чудовищной. Странные, покрытые снегом холмы за бараком оказались отвалами.

78

Когда актер стремительно вышел на сцену, Наташа Толкачева вздрогнула, чуть не вскрикнула и посмотрела на Крупскую. Надежда Константиновна, наклонив голову, прижала ладони к лицу.

Зал замер и вдруг вскочил, поднимаемый знакомым митинговым восторгом, и, топоча, страстно зааплодировал. Актер резко затормозил, вытянув руку вперед, но, вытянув ее на мгновение, едва намекая на памятниковую позу, к которой все были приучены. И этот жест, вернувшийся с памятников к живому человеку, взбудоражил толпу, и она заревела, застонала восторгом. Это уже было больше, чем митинг. Толпа увидала то, что хотела видеть, — стремительную руку, выброшенную вперед.

Зал бесновался. Актер круто повернулся, сунул большие пальцы за проймы жилета, подкинул огромную лысую голову, стоя с задранной рыжей бородкой, резко выхватил из проймы ладонь, швырнул в зал, требуя тишины. А зал еще неистовее заревел, как будто перед ним был не лицедей, а вновь обретенный великий человек, который отныне будет ежевечерне оживать, прятать большие пальцы за жилетку, выбрасывать руку и произносить слова, написанные ему другими людьми, и метаться по сцене, согласно предписанию других людей, и играть в разговоры с тем, с кем понадобилось другим людям.

В свете софитов актер круто повернулся на каблучках и нарочитым металлическим голосом сказал другому актеру, скартавив:

— Зд’авствуйте, това’ищ…

Это был уже не спектакль с публикой, с артистами. Это было действо, мистерия, в которой участвовали и зал, и сцена, и зал содрогался от величия приобщения к этой мистерии. На сцене была заученная техника, в зале же искренно рыдали чувства и страсти…

Никто не следил — о чем пьеса, да это было и неважно. Все смотрели на человека, вернувшегося с памятников.

Вспыхнули люстры. Актер вмиг поблек, линия голого парика, которую никто не замечал в свете софитов, вдруг стала особенно заметной — вымазанная гримом тряпица с волосками, вшитыми вокруг ушей. И странное дело — чем явственнее проступали тайны гримеров, тем больше неистовствовал зал.

А актер кланялся смущенно, он был напуган успехом, предназначенным не ему, нет, не ему, а человеку, которого он только что играл. Актер был талантлив и глубок. Он хотел отделиться от роли, но зал не давал ему отделяться, благодарствуя не за талант, а за то, что он изобразил того, кого изображал.

Крупская отняла ладони от омертвевшего лица и — кто смотрел на нее — увидел слезы испуга на ее выпятившихся светлых глазах. Она одна сидела в этом зале, который не хотел садиться даже под осаживающей дланью актера.

Юлия Семеновна, вытянув вперед голову и руки, страстно била в ладоши. Рот ее был приоткрыт, а глаза округлены. Щеки ее горели. Она толкнула локтем Наташу Толкачеву. Наташа обернулась — лицо ее было вдохновенно безумием непонимания. Юлия Семеновна испугалась:

— Наташа…

— Молчи, — сквозь зубы приказала Наташа Толкачева.

Окаменевшее лицо Крупской одрябло и размягчилось какой-то беспомощной обреченностью…

* * *

Первый снежок — не снежок, крупица — робко посыпался с неба. Снежок таял на брусчатке, задерживаясь в швах, и брусчатка сверкала, как белые соты с черным медом.

Наташе Толкачевой показалось, что мостовая скользка, она взяла Юлию Семеновну под руку.

— Для нее, — сказала Юлия Семеновна, — это тяжелое зрелище… Мне кажется, она его сегодня заново хоронила… Она его часто хоронит… Человечество еще не ведало того, что выпало на ее долю.

— Нам всем выпало на долю то, что еще не ведало человечество, — твердо сказала Наташа Толкачева и, тут же, мягче: — Как ты думаешь, она любила его?

— Думаю, что очень, — оживилась Юлия Семеновна, — думаю, что очень… Она ничего не умела… Этот мешок, который она считает платьем… Но она, несомненно, его очень любила. Как умела… Ей было тогда пятьдесят четыре года, когда он умер… Почти как нам сейчас…

— Мне сорок семь, — сказала Наташа Толкачева.

79

Лион Фейхтвангер прибыл в Москву на новый одна тысяча девятьсот тридцать седьмой год, прибыл заметно, велено было привечать великого писателя, ни в чем не отказывая.

Знаменитый творец семьи Оппенгеймов, славный изгнанник фашизма, был