Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Но что с того? Андре Жид тоже приезжал и тоже был обласкан, а вот — поди ж ты! Вылил все-таки ушат помоев, ответил на гостеприимство, как мог…

Фейхтвангера принимали радушно — вглядывались в холодное, удлиненное лицо мыслителя — черт его знает, что у него там под бледным неподвижным лбом? Конечно — антифашист, но ведь — оттуда, с Запада! Поймет ли? Разберется ли в классовой борьбе? И ведь выбрал время, когда весь народ расправляется со шпионами, вредителями, диверсантами, с врагами народа, которые причинили столько зла…

А может быть, хорошо, что именно такое время выбрал? Пусть убедится. Пусть увидит непоколебимую решимость трудящихся масс, пусть увидит народную ярость и пусть услышит своими собственными ушами жалкий лепет припертых к стенке контрреволюционеров. Неужели ж и у него совести нет, как у того француза? Что же — на нет и суда нет. Классовая борьба беспощадна. Если не с нами — значит, против нас, даром, что изгнанник!

О госте говорили выжидательно, как бы надвое. С нами — молодец, а не с нами — туда ему и дорога, не такое выдерживали.

Фейхтвангер ездил, обедал, беседовал, а за ним домашней собачонкой семенила шуточка, опасливо пущенная московскими острословами:

Стоит Фейхтвангер у дверей

С внимательнейшим видом.

Смотрите, чтобы сей еврей

Не оказался Жидом!

Конечно, кому смотреть за ним было, да и стишок был неопасный, тоже выжидательный, мало ли как обернется — бдительность никогда не помешает.

Одно за другим обнаруживал вражеские гнезда нарком Ежов. Дом за домом, улица за улицей, ночью и днем, а особенно на раннем рассвете брали, брали, брали врагов народа и чувствовалось — в воздухе висело— взяты далеко не все.

Грозные плакаты — в два этажа не меньше — показывали народу, как славные чекисты давят ежовыми рукавицами мерзкую контрреволюционную гидру.

Конечно, было не до Фейхтвангера.

Но вот — дождались.

Как раз в конце года вышла в свет тоненькая, с тетрадку, голубенькая книжица в матерчатом переплетике, а на ней — «Лион Фейхтвангер. Москва 1937, Гослитиздат 1937».

Книжица лежала на прилавках свободно, открыто, как будто для продажи, а в общем, кто ее знает для чего? Лежала она доступно, неподалеку от самих «Вопросов ленинизма», в разделе- «Политическая литература», но уж как-то она слишком выпячивалась, слишком притягивала к себе, и от того, что притягивала да лежала в политической литературе, да совсем в близости к «Вопросам ленинизма» — настораживало и сдерживало первый порыв — взять в руки. Мало ли как обернется! Еще не все враги народа разоблачены, еще не время притуплять бдительность. Мало ли что там написано в этой голубенькой книжице?

Но если там написано не то, что нужно читать на данном историческом отрезке классовой борьбы, — легла бы эта книжица рядом с толстыми, крепкими, законными «Вопросами»?

Умные люди все же понимали как быть. Подходили и спеша, брали в руки со всей прямотою «Вопросы ленинизма», брали, выражая истовое удовольствие — вот-и вышло наконец новое, одиннадцатое издание любимой книги, отводили не спеша твердый переплет с серебримыми литерами, смотрели на портрет автора — улыбался с трибуны народу, сунув ладошку меж пуговиц Френча — взвешивали, оценивали, вздыхали: заверните. II, вздыхая, косились на голубенькую, спрашивая без интереса:

— Что это у вас?

Продавщица понимала, чем интересуются, глядела честными безбоязненными глазами в честные же глаза покупателю:

— Рубль пятьдесят…

— Поглядеть, что ли, чего он там написал… А что еще новенького?

— Вот — Антидюринг!

— Что вы говорите?! Вышел? Как хорошо!

— Вот еще — Ленин. О Третьем съезде партии.

— Прекрасно! Как раз искал… Считаю, повезло!

И улыбался от удачи:

— Посчитайте все вместе…

Два двадцать пять плюс переплет шестьдесят копеек за Третий съезд, да за Антидюринг три пятьдесят (в переплете), да четыре с переплетным рублем за «Вопросы» и, наконец, эти самые полтора рубля, из-за которых, собственно, вся покупка. Двенадцать целковых, восемь гривен с пятачком, зато хитроумно!

И уходили, торопясь…

Тридцать восьмой год

80

Варя плакала, читая книжку Фейхтвангера «Москва 1937». Она вообще считала этого великого антифашистскою писателя своим любимым (иностранным!) писателем. То, как он нарисовал товарища Сталина, сжимало горло, заставляло колотиться сердце.

«Всю эту шумиху он терпит, заявил он, только потому, — читала Варя, сглатывая слезы, — что он знает, какую наивную радость доставляет праздничная суматоха ее устроителям, и знает, что все это относится к нему не как к отдельному лицу, а как к представителю течения, утверждающего, что построение социалистического хозяйства в Советском Союзе важнее, чем перманентная революция».

Как это верно! Человек с лицом рабочего, с головою ученого, в одежде простого солдата! Это сказал другой замечательный иностранный писатель — Анри Барбюс. Анри Барбюс был тоже самым любимым писателем Вари. Анри Барбюс писал по-французски, Лион Фейхтвангер — по-немецки, и то, что они писали на разных языках, так счастливо облегчало Варину задачу установить для себя — кого же она любит больше? Среди французов — Анри Барбюса, среди немцев — Лиона Фейхтвангера! И ей становилось легко и радостно от того, что не надо предпочитать одного другому.

Но сейчас она читала Фейхтвангера.

Она уже позволяла себе входить в кабинет отца без спроса. И поэтому она влетела к нему сейчас, потрясая голубенькой книжкой:

— Папочка! Ты послушай какой он умница!

— Да, Варенька, я читал эту книгу, — отпрянул от стола профессор Красовицкий, — очень… Очень…

— Нет! Ты послушай! «Никогда (протянула вперед палец Варя, будто останавливая кого-то) Советскому Союзу не удалось бы достичь того, чего он достиг, если бы он допустил у себя парламентскую демократию западноевропейского толка».

— Варенька, — попытался остановить ее профессор Красовицкий, но она не давала себя остановить:

— Папа! Какой умница! Я готова его расцеловать!

«Не надо тебе целовать этого старого еврея», — подумал профессор, а Варя снова подняла пальчик:

— Слушай дальше, папа! «Никогда при неограниченной свободе ругани не было бы возможно построить социализм. Никогда правительство, постоянно подвергающееся нападкам со стороны парламента, печати и зависящее от исхода выборов, не смогло бы заставить население взять на себя тяготы, благодаря которым только и было возможно проведение этого строительства…»

Читая последнюю фразу, Варя стала сникать и, дочитав до конца, удивленно спросила профессора Красовицкого:

— Почему — заставить? У нас никого не надо заставлять… Этого он не понимает… Как жаль, папа, что даже такие люди не понимают… Это, наверно, капитализм так в них въелся…

— Наверно, — согласился профессор Красовицкий и кивнул, с