Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

В десятом году еще горела пощечина, нанесенная книгой «Вехи» мыслящей России, как теперь сказали ом — демократической интеллигенции. Оскорбленные Бердяевым, Струве, Булгаковым, Франком, горячие госты снова бросились в марксизм — не объяснять мир, а переделывать его. Петра Струве ругали ренегатом, предателем — написал первый манифест социал-демократической партии, витийствовал на первом съезде в Минске — и на́ тебе! Вехи!

Пощечина была болезненной: ничего же не умеем, господа! Рано нам в революцию! Мы — плохие врачи, плохие инженеры, плохие учителя, мы ленивы, доверии-вы, мы бессмысленно переимчивы, у нас нет правосознания. Кистяковский вставил в статью обидные стишки Алмазова:

Широки натуры русские.

Нашей правды идеал

Не влезает в формы узкие

Юридических начал.

Не Пушкин, конечно, а — обидно. Некрасов рыдал над судьбою народа, этот — упивается издевательством.

«Вехи» оскорбляли, язвили, тыкали в совесть. Какая там революция? Жить не умеем, работать не умеем, уважать лицо не умеем. Наша безответственность уже привела к крови пятого года, снова хотите? Подумайте— мы ведь отрицаем созидание всем своим естеством. Врачу! Исцелися сам, поищи в себе Бога, призадумайся, имеешь ли основание учить, чему научишь?

В эмиграции вышла другая книжка — «Материализм и эмпириокритицизм». Вышла она независимо от «Вех», кажется, даже раньше немного. Но Павлу Кордину она попалась после или одновременно — он теперь не помнил.

Павла Кордина увлекала упоительная ненависть и злоба, с которой была написана эта толстенькая брошюра. Она была написана беспощадным, неутоленным пером. Павел Кордин читал, останавливался, чтобы глянуть на обложку и вообразить писавшего. В. Ильин — псевдоним, конечно. Ощущение от этой книжки было почему-то гораздо сильнее понимания ее! Ощущение летало впереди разумения и требовало немедленных действий, немедленного уничтожения чего-то нелепого, тупого, глупого. Все, на кого нападал сочинитель, оказывались слепцами. А между тем среди них попадались имена великих философов! Павлу Кордину казалось, что этот В. Ильин чувствует бездонное наслаждение от того, что побивает всех и вся. В некоторых местах Павлу Кордину даже представлялось, что вот-вот — и он поймет странную суть этих побиваний, однако суть ускользала, а ускользая, странно облегчала беспощадным возбуждением.

Тихие, вразумляющие «Вехи» терзали, звали присмотреться к себе самому, — книжка же Ильина освобождала от терзаний, от раскаянья, от всего, что было или могло быть внутри, в себе, в человеке, и требовала — наружу! Наружу, в материальный мир, существующий независимо от того, есть ты или тебя нет, хороший ты инженер или плохой, честен ты или плут, доступно тебе правосознание или недоступно, — в материальный мир, которому ты безразличен!

Тихие «Вехи» сокрушались, а эта книжка звала сокрушать. Она сводила все к общему знаменателю, к единственной правоте, всеобщей и материалистической. Эта книжка ругалась открыто, не чинясь, не подбирая выражений. Смысл жизни, так и не проверенный на баррикадах пятого года, затуманенный богоискательством, засаленный литературою, отягченный бесплодными размышлениями, — хлестал плетью: все, что внутри, — филистерские пошлости, все, что во вне, — истина!

Теперь, через тридцать лет, Павел Кордин вспоминал удивительную, неправдоподобную теперь неопасность студенческих ошибок и споров, которые горячили, ссорили, толкали на безумства. Существует ли мир, если он не воспринят субъектом? Это называлось тогда идеализмом, солипсизмом, агностицизмом — черт знает чем! Бедняга Авенариус со своим эссе эст персипи — быть — значит восприниматься — был разбит вдребезги. Все были учеными, все были философами и все с дикарским ликованием побивали и глумились над побитым.

А между тем какие бы теории ни веселились над бытием, в основе бытия человеческого находилось будничное воззрение простого человека, наивный реализм, непорочное виденье ребенка. Оно, именно это воззрение, было продуктом Природы, и сама Природа заботилась о его сохранении. Но надо было прожить жизнь, чтобы в ужасе прийти к этой простой истине, доступной с самого начала, но с самого начала яростно, беспощадно отвергаемой. И надо было еще набраться духу, чтобы признать это.

А духа уже не хватало. Объективный, материальный мир, познанный страхом перед голодом и смертью, существовал независимо от субъекта.

Павел Кордин ждал ареста даже здесь, в Кузнецке, в Сталинске, в убежище, устроенном ему Рыбиным. Ожидал ареста, стараясь быть готовым к нему просто, как днем бывают готовыми к ночи, не размышляя. Авенариус, Мах, Богданов, Шулятиков, Берман — враги колхозного строительства — прятали под крылатками кулацкие обрезы… Таков был материальный, объективный, чувственный и бесчувственный мир.

Павлу Кордину казалось, что сейчас, через тридцать лет, ему припомнят дерзкий разговор в парижском бистро. Забудут восстановление четырех заводов, забудут его существо инженера, для которого смысл жизни в том, для чего он жил, — в работе агрегатов и машин. Это никем не воспримется, следовательно, этого не было. А был только далекий разговор в парижском бистро с Лениным, который тогда назывался Ильин.

Павел Кордин тогда, в десятом году, сказал весьма спокойно:

— Насколько я понимаю Авенариуса, он ничего нового не сообщает… При анализе познания отправным пунктом может быть взято только обыкновенное представление обыкновенного человека… Какие бы теории ни создавал Кант или Де Карт или кто угодно (Павел при этом посмотрел в нетерпеливое скуластое лицо), в начале находится обыкновенное ощущение, которое мы высокомерно называем наивным реализмом…

— Вы называете? Кто это — вы?! — донеслось оттуда, из десятого года.

— Мы — это так называемая образованная публика, — услышал себя сегодня Павел Кордин.

— Образованная публика?! — донеслось в ответ. — Кто? Каково классовое лицо этой публики? Образованный пролетарий и образованный буржуа, по-вашему, — одна публика?

— Это зависит от степени их образованности… Мне кажется, разграничение образованных людей на буржуа и пролетариев — это просто барское похлопывание по плечу меньшого брата… Это просто форма российского холопства… Вы не находите?

— Нет! Не нахожу! — металлически бряцало в памяти. — Я уже наслушался этих пошлостей! Именно образованный пролетарий сбрасывает с себя это холопство! Именно он, по своей классовой принадлежности, становится выше образованного буржуа!

— Как вам угодно, — сказал Павел, — мне это напоминает свифтовских великанов и лилипутов… Великаны были добры и благородны, лилипуты — вероломны и коварны… Было бы хуже, если бы вероломными и коварными оказались великаны… Это была бы уже не сатира, а Апокалипсис… Или Достоевский…

— Вот это и есть ваш наивный реализм?

— Я не понимаю, почему он так вас возмущает? Разве только потому, что на него ссылается Авенариус? Но ведь прежде чем приступить к познанию, необходимо захотеть этого… То есть ощутить себя центральным членом координации, в которой противочленом