Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Товарищ Сталин, — сказал Карл Краузе, заставляя себя сидеть, — мятежники утверждают, что они могут получать германские самолеты, летающие со скоростью до семисот километров в час.

Теперь Коба раскурил трубку, пыхнул два раза дымом и, пыхнув в третий раз, спросил, не поднимая головы:

— Хвастают? Или пугают?

— Я думаю, говорят правду, — ответил Карл Краузе, — я видел такие самолеты.

— Самолеты со скоростью семьсот километров — это фантазия, — сказал маршал высоким четким голосом. Сказал, будто торопился сказать.

Коба как бы подумал над сказанным и глуховато спросил:

— Слышите, что говорят специалисты?

Карл Краузе смутился. Он видел эти самолеты.

Коба снова пошел к окну:

— Немцы экспортируют в Испанию не только свою технику. Они используют Испанию как полигон не только для испытания своей техники. Есть у них эти самолеты или нет у них этих самолетов, мы пока не знаем. Но мы знаем, что немецкие рабочие слишком быстро поверили Гитлеру, несмотря на то, что Германская коммунистическая партия была еще сравнительно недавно сильнейшей коммунистической партией…

Карл Краузе насторожился.

Две недели назад под Барселоной Шлегер разнимал драку. Тельмановцы дрались с французами. Русские не вмешивались. Они посмеивались. Драка была со слезами, с истерикой. Слухи о том, что немецкий рабочий класс поверил Гитлеру, ползали по окопам, как вши, уже несколько месяцев. Кто распускал эти слухи? Кто утешал себя ими в поражении? Почему Коба вдруг заговорил об этом? И почему именно сейчас, когда он, Карл Краузе, намеревался рассказать, сообщить, доложить об ужасных причинах испанской катастрофы, он, Карл Краузе, должен слушать о победе нацистов в тридцать втором году?

И вдруг ни с того ни с сего перед ним вспыхнули презрительные очки Кольцова, всезнайки Кольцова, который постоянно носил на своем белом упитанном лице какую-то наглую тайну. Кольцов то матерился, то важничал, ведя себя одновременно как бесшабашный гасконец и чиновник тайной службы. После итальянской бомбежки Кольцов близоруко протирал сбитые, но чудом уцелевшие очки, поданные ему Шлегером, и, гадливо, бесстрашно улыбаясь, сказал: «Что наша жизнь? Игра!» Он постоянно знал или делал вид, что знает больше всех. «Товарищ Сталин! — беззвучно кричал Карл Краузе. — Мы проиграли не игру! Мы проиграли войну, потому что мы — идиоты! Мы превратили армию в сброд интриганов и доносчиков! Если бы нам удалось выстоять в Испании, мы поразили бы Берлин! Мы бы заставили Берлин слушать нас! Но ваши советники оказались тупыми свиньями, они приехали за орденами! Они не знали ни страны, ни языка, ничего, кроме подозрительности! Они искали предателей среди людей, прибывших умирать но своей собственной воле! И я тоже искал предателей вместо того, чтобы думать о войне! Зачем вы нас послали, товарищ Сталин? Мы боялись друг друга! Мы не доверяли друг другу! Нас нельзя было не раздавить!!!» Карл Краузе кричал, не произнося ни слова.

Коба сказал, зайдя за спину взбудораженного Карла Краузе:

— Испанская война это не только проверка оружия, как упрощенно думают некоторые военные специалисты… На фронтах Испании решается более важный для истории вопрос…

— Совершенно верно! — с готовностью подтвердил Клим, расправляя грудью и руками и без того гладко расправленную гимнастерку.

— А если верно, — продолжал Коба, идя от окна, — то будет уместно спросить себя: что ближе рабочему классу Европы, пролетариату Европы, угнетенным слоям населения Европы — социализм или капитализм?

Маршал лихо приподнял подбородок и глянул на Карла Краузе государственно, как бы желая спросить: ну что — понял вопрос? Карл Краузе не понял. Он старался понять, длинное лицо его мучительно вытянулось. Коба заметил, усмехнулся в усы, пошел к окну, поясняя:

— Русский пролетариат выбрал социализм. Немецкий пролетариат выбрал национал (он нажал на это слово) -социализм. Но ни тот, ни другой не пожелали идти по проторенной испытанной капиталистической дороге. Почему?

«Да, почему?» — повторил маршал единым взором. Коба повернулся, будто ожидая ответа.

Холод неожиданный, непрошеный, похожий на страх, разлился по спине Карла Краузе. Он пытался постичь слова, которые услышал, но сил для этого у него не оказалось, как не оказалось их для того, чтобы встать со стула. Он молчал.

— Не потому ли, — досадливо пояснил Коба, — что капитализм — это вчерашний день истории? Не потому ли, что это — уходящая в прошлое насквозь лживая система? Не потому ли, что тот самый дух, который так трагически соревнуется на кровавых испанских фронтах, совершенно недоступен прогнившей, устаревшей, торгашеской морали капитализма?

«Что он говорит?» — кошмаром стучало в голове Карла Краузе, и кошмар этот напружинивал его ноги, чтобы вскочить. «Как ему сказать? Что победа фашистов — это штурмовики, вооруженные на деньги Круппа и Тиссена? Но это же его формулировка!»

Коба подошел к Карлу Краузе и печально посмотрел ему и лицо желтыми глазами:

— Сидите, товарищ Краузе, сидите…

Карл Краузе выдержал взгляд и заговорил твердым голосом:

— Гитлер — приказчик крупнейшего капитала.

Коба не возражал:

— Известно, чьи интересы представляют фашисты. Но интересно также и то, что они не решились поднять знамя своего истинного хозяина — капитализма! Интересно, что они подняли знамя социализма, хоть и национал-социализма… Если бы они не объявили себя социалистами — за ними никто бы не пошел…

— Но социализм и национал-социализм — противоположные идеи, — начал было Карл Краузе, приходя в себя, однако Коба остановил его, царапнув по воздуху черенком трубки:

— Для кого противоположные? Для нас с вами, ученых марксистов, — противоположные. А для германского пролетариата они оказались не такие уж противоположные, если он не смог разобраться на выборах…

«За что и для чего он меня мучает этой странной софистикой?» — стучало в голове Карла Краузе. Он чувствовал, что беспомощно тонет в непреодолимом логическом хаосе, в котором все посылки были искусственными, ложными, но именно искусственность делала их неоспоримыми.

— Тринадцать миллионов за Тельмана, — сказал Коба, наклоняя голову к правому плечу, — и тринадцать миллионов с небольшим — за Гитлера, — сказал он, наклонив голову к левому плечу, — социализм и национал (он ткнул трубкой, подчеркивая это слово) -социализм. И никто — за капитализм! Это стоит того, чтобы над этим подумать…

«О чем подумать?! — мучался Карл Краузе. — Когда это было? Это было вначале! И за Тельмана только пять! А восемь — за социал-демократов! За капитализм! А потом все — за Гитлера! Зачем он так считает?! Для чего он меня позвал? Нет-нет! Надо — об Испании! Товарищ Сталин! В Испании профессиональная военная машина раздавила плохо организованный политический сброд! Она раздавила дилетантов, авантюристов и идеалистов! Дело было не в троцкизме! Выслушайте меня!»

И ему казалось, что Коба с кошмарной проницательностью именно этого и не дает сказать, уводя