Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Смятение Карла Краузе, вероятно, не ушло от внимательного взгляда Кобы. Коба снова усмехнулся и дружелюбно задал совершенно неожиданный вопрос:

— Каково мнение солдат бригады имени Тельмана о самом Тельмане? Может быть, они уже не помнят его?

— Нет! — воскликнул Карл Краузе, чувствуя облегчение от того, что странные, неясные теоретизирования кончились. — Нет! Они не могут его забыть, товарищ Сталин! Они верят, что Тельман будет освобожден! Гитлер не посмеет убить его!

Сказал и поразился собственной глупости.

— Видите — верят, — поднял палец Коба, — ждут… Считают, что Гитлер не решится его ликвидировать… То есть, говоря иными словами, сила духа солдат бригады имени Тельмана высока.

«Какой бригады! — полоснуло Карла Краузе.— Бригады нет! Она погибла! Остались смертники, которым некуда возвращаться! Что это?»

— А что из себя представляет товарищ Тельман как человек?

Если бы Карл Краузе находился сейчас не здесь, не в этом кабинете, прикованный к стулу, в положении навязанной ему демонстративной неучтивости, совершенно не свойственной ему, он бы непременно вскочил, всплеснув руками: «Майн готт! Зачем ему Тельман? Что может сделать сейчас Тельман?!» Но Карл Краузе находился именно здесь, в этом кабинете. Он сидел на стуле, а перед ним стояли, не садясь, великий вождь мирового пролетариата и первый его маршал. «Я чего-то не понимаю, — решил Карл Краузе, — я чего-то не понимаю!» И, как всегда, преодолевая растерянность, он старался начать сначала, ab ovo. Тельман… Тельман… Что можно сказать о Тельмане, которого он не видел уже одиннадцать лет? Он всегда относился к Тельману с той снисходительной симпатией, которая вызывала в глубине его души затаенное недовольство. В этой симпатии было несколько больше, чем нужно, веры в то, что Тельман будет, чем в то, что он уже есть. И сейчас, поставленным перед прямым вопросом, Карл Краузе виновато улыбнулся:

— Он — рабочий до кончика ногтей… Он не теоретик, но достаточно образован… Он пользовался огромным авторитетом не только в Цэка, но на любом немецком заводе, в каждом доке…

Это была какая-то абракадабра. Чувство облегчения, вызванное внезапным вопросом о Тельмане, уже мстило за себя. Пустые слова потащили за собою другие слова — такие же пустые и беспомощные. Нет, ab ovo не получалось.

Но Коба, как будто вполне удовлетворенный небывалым состоянием Карла Краузе, спросил:

— А пользуется ли Тельман авторитетом у Гитлера?

Вопрос был настолько неожиданным, что Карл Краузе только расширил глаза, опустив челюсть. Коба заслонился дымом:

— Отдаст ли нам его Гитлер, если мы попросим?

Карл Краузе опешил:

— Как — попросим, товарищ Сталин?

— Обыкновенно…

Карл Краузе стал мучительно приходить в себя:

— Но — на каких условиях?

Коба нахмурился:

— Условия диктует не тот, кто просит, а тот, у кого просят… Если мы скажем — дайте нам Тельмана, Гитлер вправе сказать, а вы дайте нам, допустим (он медленно осмотрелся в замершей тишине), допустим, Ворошилова!..

На красноватом лике маршала вспыхнула настороженная готовность. Коба не придал ей значения, развивая свою мысль:

— И тогда мы подумаем и взвесим — кто нам нужнее на данном этапе, за кем скорее пойдут массы — за Тельманом или за Ворошиловым?

Карлу Краузе стало легче:

— Я думаю, товарищ Сталин, за товарищем Ворошиловым, — сказал он, устало улыбнувшись.

Коба остановился перед ним, наклоня голову к плечу:

— Вы хотите сказать — за маршалом Ворошиловым?

— Именно это я хочу сказать, товарищ Сталин.

— Или, еще точнее говоря, за вооруженным до зубов маршалом Ворошиловым?

— Совершенно верно, товарищ Сталин.

— В таком случае, — развел руками Коба, — как же нам быть с идеей, если даже такие испытанные революционеры, как товарищ Краузе, предпочитают в классовой борьбе Ворошилова Тельману? Или, проще говоря, оружие — духу…

Теперь Карл Краузе встал.

Коба не обратил внимания на его самовольство.

— Товарищ Сталин, — сказал Карл Краузе, — испанская война укрепила Гитлера. Эрнст Тельман может представлять некоторое беспокойство для нацистов, к сожалению, только находясь в тюрьме… Думаю, что в любом другом месте Германии его выдадут властям… Гитлер превратил всех немцев в сотрудников гестапо…

— Как вы сказали? — сощурился Коба и поднял ладонь. — Всех немцев в сотрудников гестапо?.. Куда же смотрели, немецкие коммунисты?

Карл Краузе опустил голову:

— Товарищ Сталин, если это возможно, Тельмана лучше вывезти из Германии… Потому что там, к сожалению, единственно безопасное место для него — тюрьма…

— Значит, — снова приподнял ладонь Коба, — вы за то, чтобы ваш друг сидел в тюрьме?.. Похвальное самопожертвование…

— Товарищ Сталин, — смутился Карл Краузе, — я с вами совершенно откровенен…

— Откровенность здесь ни при чем, — поморщился Коба. — Если некто бывает откровенен, следовательно, он бывает и неоткровенен… Партии нужна не откровенность, а преданность… Вы понимаете разницу?.. Извините, что я это говорю вам, специалисту по мировой революции, не будучи в то же время специалистом в этом важнейшем деле… Не смею вас больше задерживать… Мы с Климентом Ефремовичем и так отняли у вас немало времени… Передавайте привет Юдифи Семеновне…

— Спасибо, товарищ Сталин, — машинально проговорил Карл Краузе, чувствуя, будто он оглушен, будто слова долетают до него через непреодолимую преграду, отчего становятся маловразумительными.

Он зачем-то поклонился и, как во сне, в небытии, направился к двери, с совершенно пустой головой, в которой, впрочем, ворочалась одна мысль: ни о чем не думать. Он уже взялся за медную ручку, когда его догнал глуховатый голос:

— История знает случаи, когда офицер, проигравший сражение, пускал себе пулю в лоб… Глупый индивидуализм, правда?

Карл Краузе обернулся как подстреленный.

— Я думаю, — побелел он, — сражение еще не проиграно…

— Правильно думаете, — устало улыбнулся Коба, — мы еще повоюем… Отдыхайте, товарищ Краузе, лечите раны… Вы ведь были ранены под Барселоной, не так ли?

И наконец сел за широкий пустой стол прочищать трубку…

83

Богданов, Авенариус, Мах, — как выяснилось, все были против колхозов.

Это были пустые имена, освободившиеся от своих носителей.

В десятом году Павел Кордин узнал от кого-то, он уже не помнил от кого, что голос Богданова при размежевании дал Ленину большинство. Люди Ленина стали называться большевиками. Сам Ульянов говорил о Богданове с язвительной усмешкой. Впрочем, он говорил с этой усмешкой обо всех, от кого мог ожидать возражений.

Богданов в конце жизни занимался переливанием крови и погиб, сделав на себе неудачный опыт. Что же потянуло Богданова в марксизм, в революцию? Вот именно — что? А что потянуло тогда его самого, Павла Кордина? На этот вопрос ответить нельзя было. На этот вопрос не было ответа. Богданов умер лет десять назад, старый Мах — назад тому лет сорок. Теперь они оба — против колхозов.