Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Вам, что ли, не дали? — огрызнулся Павел Кордин.

В толпе засмеялись.

— Ну? — двинулся вперед Павел Кордин. — Вы что? Не знаете, как делили квартиры?

Неожиданно к столу выбежала из-за кулис девчонка с почты:

— Павел Михайлович! Вам телеграмма! Правительственная «молния»!

Стало необычайно тихо. Говорков побледнел, облизывая губы. Пантелеев так и не успел сесть, стоял, пытаясь понять, что происходит.

Павел Кордин развернул бланк:

«Немедленно выезжайте Москву академик Рыбин».

Ни на кого не глядя, Павел Кордин шагнул с подмостков в зал и, провожаемый недоуменным детским молчанием, пошел к выходу из клуба. Что это? Трюк? Хотят взять в поезде? Ощущение реальной опасности сжало сердце. Поезд на Москву часа через четыре. Как пережить эти четыре часа?

Нет, надо не думать — возьмут, не возьмут. Надо ехать.

Павел Кордин шел домой через молоденький, еще не дающий тени парк — сотни две тоненьких жиденьких акаций и диких маслин, посаженных на субботниках. Парк этот назывался Барановским. Баранов был заводилой. Работал лопатой весело, размашисто, раздевался до пояса, чтоб нежарко было, прикрикивал:

— Веселее, пролетариат!

Глядя на него, пролетариат махал лопатами дружно, опускал корни в ямки бережно, пел песни, вызывал друг друга на соревнование.

Как же теперь прикажут называть Барановский парк?

Павел Кордин присел на лавочку, поставленную в итээровской аллее. Он сам посадил здесь шесть акаций. И все росли. Ольга Петровна бегала с лейкой, смеялась, вызывала на соревнование доменщиков, чья аллея шла поперек. Баранов сажал деревья вместе с доменщиками, ближе к народу.

Почему же — ни слова о диверсии? Может быть, Говоркову велели обойтись без воздуходувки?

Возле скамейки остановился парень, сложил руки лодочкой, в которой загорелась спичка и, прикуривая, сказал:

— Уезжайте, Павел Михайлович… Отец велел догнать, сказать… Сегодня… Прямо сейчас…

Павел Кордин старался вспомнить, где же он видел этого мальчика. Мальчик был очень юн. Усы едва пробивались под небольшим носиком. Неновый ватник старил его. Кто его отец?

— Спасибо, — сказал Кордин, — кланяйтесь отцу…

Парень прикурил, кивнул и ушел по кирпичной дорожке, которую в апреле укладывали на субботнике. Укладывали из битого кирпича, из трубы, взорванной Пантелеевым.

Почему же ни слова о диверсии? А может быть, по их адскому распределению, диверсию полагалось приписать главному инженеру?

Как бы то ни было — телеграмма академика Рыбина дает отсрочку. Дает ли? А может быть, это не от Рыбина? Может быть, они задумали что-то еще?

Павел Кордин встал.

Как же добраться до железной дороги? А может быть, попросить автомобиль у товарища Говоркова? Это было бы занятно. Он ведь даст! Теперь, когда правительственная телеграмма, — даст. А может быть, они так и задумали, чтобы в говорковской машине, да не на поезд, а туда… Туда, где сейчас Баранов…

Он вошел к себе и стал собираться. И вдруг он обнаружил, что все, что у него есть, — это книги, которых не увезти.

Кто же был этот мальчик? Да это же сын Пантелеева! Может быть, оставить ключ ему? Пусть читает книги? Пусть перетащит к себе?

Павел Кордин собирал небольшой кожаный чемодан, купленный лет пять назад в торгсине Ольгой Петровной: «Павел, вы должны быть элегантны».

Хорошо. Он взял маленькую сандаловую шкатулочку, от которой всегда хорошо пахло. Серьги, еще серьги, кулон на цепочке, два колечка. Кому это все теперь? А другие вещи Ольги? Живым остаются вещи умерших. Что с ними делать?.. Нет, не те вещи, которые могут быть символами памяти, а обыкновенные, которые ни к чему и никому и с которыми нужно как-то поступать.

Какой вздор. Никак поступать не надо. Его возьмут в поезде. Они позволяют себе эффекты, как в дурной пьесе. Они ведь тоже не без фантазии — эти люди, которые не прощают счастья. Они ведь — подпольщики. И фантазия их — из подполья. Что может знать он, Павел Кордин, об их наивной, детской, жадной, жестокой фантазии?

Кто-то вошел, когда он уже собрал кожаный чемодан («Павел, вы должны быть элегантны»). Он элегантен. Кто же вошел?

Это был новый секретарь горкома. Какой-то бред. Почему он? И почему он один? За две недели секретарства (после посаженного перед арестом Баранова секретаря горкома) Павел Кордин виделся с ним всего один раз.

— Павел Михайлович! Здравствуйте! Хорошо, что я успел. Вас отвезут к поезду.

Павел Кордин ничего не понимал.

— Павел Михайлович, — сказал новый секретарь, — конечно, демагогов надо ущемлять, вы правы. Завод лихорадит… Но Говоркова вы не поняли. Он горяч, но и вы — не лед… Скорее возвращайтесь! Надо работать, в конце концов…

Кордин посмотрел в синие глаза секретаря:

— Мне льстит сравнение с этим юношей… Наверно, он вам позвонил — и вы приехали.

— Мы должны беречь кадры, Павел Михайлович! — опустил глаза секретарь горкома. — Заводом нужно управлять…

— Управлять им невозможно — поверьте мне… Люди не печалятся, а ликуют, когда кто-нибудь из их же среды оказывается «врагом народа»…

Секретарь подошел к окну, глянул, будто кто-то подслушивал разговор:

— Надо организовать… Надо заставить! Классовая борьба усиливается с каждым днем… И чем ближе мы к цели — тем ожесточеннее эта борьба…

— Да, конечно… Если вы не передумали, мне пора…

— Конечно! Шофер вас отвезет… Вызов академика Рыбина дает нам основания полагать, что… вы понимаете?

«Знает, кто вызвал, — подумал Павел Кордин, — может быть, в самом деле Рыбин?»

— Мы вас ждем со щитом!

Новый секретарь горкома, должно быть, и сам ухватился за телеграмму, как за спасение. Наверно, с первого дня он чувствовал себя обреченным. При нем, кроме Баранова, успели взять только одного заведующего шахтой и троих с железной дороги.

— Счастливого пути, Павел Михайлович. Как нужно, чтобы вы возвратились… А Говоркова мы приструним…

«Нет, — подумал Павел Кордин, — уже не приструните…»

А новый секретарь горкома смотрел чистыми синими глазами, наполненными мольбой, надеждой, радостью от того, что Павел Кордин неслыханным чудом избежал того, что еще утром ему было уготовано. Новый секретарь хватался теперь сам за это чудо, как за свой собственный спасательный снаряд, потому что в глубине души, в которую он боялся смотреть, как дети боятся смотреть в колодец, он сам чувствовал себя смертником.

74

Восьмого июня Варя принесла в кабинет отца «Правду». Доктор Красовицкий, как всегда, не оборачиваясь, протянул руку потрепать дочку по голове и вдруг резко повернулся, сколько позволяли подлокотники. Варя протягивала газету и плакала. Слезы текли по веснушчатому лицу, губы дрожали. Она плакала молча, гордо, гневно.

— Варя! — ахнул доктор и вскочил. — Варя!

В эту минуту, пока он вскочил, отодвинул кресло, обнял ее, он быстро, как сгоняют