Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

И вдруг снова, ниоткуда, обухом: Тухачевский через Радека и Пятакова просил о чем-то Путну! Тухачевский — это армия. А армия — это комкор Суровцев! А она была комиссаром его полка! Юлия Семеновна подумала о мальчике Мише. Сколько лет было мальчику Мише, когда она видела его в театре на спектакле «Дни Турбиных» этого белогвардейца Булгакова? Белогвардеец воспевал благородство царских офицеров. Он сам был царский офицер. Как Тухачевский, который сейчас болен. Так сколько лет было тогда красивому мальчику Мише? Он выглядел старше своих лет. Сколько ему сейчас? Он старше Ивана, старше. Но ненамного. Она вспомнила, что в восемнадцатом году командир красного полка бывший поручик Суровцев сказал ей, комиссару того же Полка, что сыну Мишеньке — три года. Или четыре? Надо точно знать, как он сказал. Кто при этом был? Как же! Петренко! Ординарец Петренко, который потом, уже в театре, был комдивом! Ну да, он же окончил уже академию, где преподавал Тухачевский. Мишеньке было три (четыре?) года, когда Ивана еще не было на свете! Боже мой, где же Павел, если у Орджоникидзе был паралич сердца?..

Почему она вспомнила о театре? Потому что введено звание народного артиста Советского Союза. Теперь в МХАТе будут народные артисты. Теперь все уляжется. Все станет на свои места.

Все станет на свои места. Она ведь тогда, в восемнадцатом году, арестовала белогвардейца Суровцева. Конечно! Но Суровцева освободил Коба! И прогнал ее в Москву! Чтоб она не была больше комиссаром!

Ну и что? Нет, все уляжется.

Да, все уляжется! Двадцать первого мая на дрейфующую льдину около Северного полюса советские самолеты высадили Папанина, Кренкеля, Ширшова и Федорова. Мир еще не знал такого героизма! Все Амундсены и Нансены поблекли перед советскими арктическими героями!

Да, да, все уляжется.

Дмитрий Захарович Мануильский ругал Бела Куна за оскорбление Сталина. Юлия Семеновна не знала Бела Куна, а Дмитрий Захарович пивал у них чай и показывал (был пересмешник) очень похоже и очень почтительно Кобу. Он любил Кобу, а Бела Кун не любил. Это признавали все, кто был при этом — Пик, Куусинен, Тольятти, Готвальд. Они возмутились. Бела Кун был арестован тут же, в номере Люкса. Он оскорбил Сталина.

Но был арестован еще Кнорин — один из руководителей Коммунистической партии Германии! Это опять — Карл! Но Карл ведь не любил Кнорина, она это знает точно! Кажется, он не любил и Пятницкого, который тоже был арестован. Она не знает точно, любил Карл Пятницкого или не любил. Кажется, не любил. Должен был не любить! Юлия Семеновна гнала от себя подробности, которые могли бы поставить под сомнение то, что Карл Яковлевич Краузе не любил Осипа Ароновича Пятницкого. Но Кнорина он точно не любил!

72

Весь март, весь апрель, день за днем, ночь за ночью беда приближалась к Евдокимовке. Собственно, беда уже разгуливала по заводу: исчез куда-то начальник мартеновского цеха, и никто не решался позвонить, спросить, взят ли он, не взят.

Беда воспринималась молчаливо, безответно, понуро, как воспринимаются оводы и слепни заезженными, замученными лошадьми.

Какие-то молодые люди — незнакомые, никому не известные, страшные своим непроницаемым молчанием, как глухонемые, ходили по заводу не торопясь, не здороваясь, никого не замечая. Лениво останавливали кукушки, забирались в будку, не видя машинистов, ехали молча, прикосновением руки к плечу велели остановить, слезали не спеша. Задирали головы на мостовые краны, будто оттуда вот-вот что-то свалится, и краны как бы притихали, опасаясь собственного гудения и лязга.

И ни у кого — ни у Баранова, ни у Кордина, ни у начальников цехов — не хватало духу гнать их с завода поганой метлой, чтоб не путались под ногами.

Взят был начальник транспортного цеха, старый путейский инженер, служивший лет десять назад на КВЖД. Говорили, сын его остался в Маньчжурии. Два года назад КВЖД была продана, служащие ее рассыпались по Союзу, по железным дорогам. Ясно было всякому, что были они завербованы японцами. Они вредили, транспорт работал плохо — какое еще требовалось доказательство их враждебности к Стране Советов? Начальник транспортного цеха жил вызывающе скромно, был суров, неразговорчив, не ладил с Барановым, не посещал субботники, а старуха его (многие знали) ходила на богомолье в Святогорский монастырь, где в меловых горах спрятались тайные молельни. Это было так ясно, так просто и убедительно, что Баранов даже вздохнул облегченно, когда от него потребовали начальника транспортного цеха.

Но облегчение это как-то обессмыслило Баранова. Он перестал понимать, что делать, как работать.

В апреле мастер доменного цеха прибежал к Баранову, закричал, белея глазами:

— Воздуходувка! Кувалду кто-то кинул в лопасти!

— Переключай на вторую! — заорал Баранов и даже обрадовался, что может еще орать, что он еще живой.

— На заводе диверсия, — негромко сказал Шура Говорков.

Баранов отпихнул его:

— Сволочь!

— Ответите, — поправил свою новую суконную гимнастерку Шура Говорков и пошел к себе.

У него был теперь кабинет рядом с барановским: отгородили срочно тупик коридора.

Заводом правил Говорков, парторг ЦК, нечаянный, как упавший на голову кирпич.

Два года назад он ходил в комсомольских вожаках и в мартеновском цеху плеснул по неуменью из разливной ложки в фабзаучника. Баранов удивился — как легко было тогда выручать Шуру, которому он не хотел портить биографию.

Диверсия. Очень может быть, что и диверсия. Баранов будто ожил, будто превозмог оцепенение — надо спасать домну. Куда исчез начальник доменного цеха?

В заводском клубе — митинги. На смену велено приходить загодя, чтобы успеть до пересменки накричаться вдоволь, накачать в себе гнева против врагов народа. А на митингах — Шура Говорков:

— Выше бдительность! Враг — рядом!

Домну спасли, но цикл был потерян. Кто доложит в наркомат?

Баранов никогда не испытывал такого страха — с самим Серго, бывало, спорил. А тут, на том конце провода, в Москве опасливо дышали в трубку, и Баранов, слушая опасливое это дыхание, чувствовал, как пустеет голова. Новая телефонная связь, недавно установленная, приближала любой шорох.

Двенадцатого мая Павел Кордин похоронил Ольгу Петровну. Он хоронил ее один — никто не пришел на заводское кладбище. День был теплый, ветер лениво тек над забытыми могилами, выдувая сырость из свежей земли, торопясь превратить ее в желтый глей, нанесенный Бог весть как на бескрайние просторы чернозема. Заводские трубы дымили неподалеку в вечном мареве, и ветер волок сюда, на погост, горелую серу, высвободившуюся из шихты, из руды, из угля, из преисподней, вытащенной на поверхность.

Ольгу