Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Собственно, Виктор Васильевич и устроил эти чтения и охотно приходил на них сам. Компания любила Виктора Васильевича, доверяла ему, считала своим. И разумеется, никто не подозревал, что Виктору Васильевичу нравится Варя. Никто, кроме профессора, который догадывался и пытался уразуметь намерения учителя литературы.

Иван робел старика. Но, читая стихи, он превозмогал робость и даже не чувствовал ее. Однако сейчас, читая вступление в поэму о пятилетке, которое он приготовил и декламировал впервые, Иван думал, как ему быть с той строфою, где «блядь с хулиганом и сифилис».

О бляди не могло быть и речи, сифилис же он намеревался произнести, предвкушая эффект, который вызовет это слово. Но сейчас, при профессоре он мучительно думал, как перескочить это место. И перескочил все четыре строчки, не сбившись.

— И мне агитпроп в зубах навяз! — обрадованно возгласил Иван. — И мне бы строчить романсы на вас! Доходней оно и прелестней!

Он досадовал, что эффекта не получилось:

— Но я смирял себя, становясь на горло собственной песне!

Иван схватился за горло, но — не сильно, а чтобы можно было говорить.

— Слушайте, товарищи потомки! — набирался голоса Иван и вдруг увидел в памяти, неподалеку, другой эффект, другого рода, эффект, на который тоже никто, кроме лучшего талантливейшего поэта эпохи, не решался. Иван декламировал с подъемом, добираясь до приближающихся строчек, и наконец добрался:

— «Мой стих дойдет через хребты веков и через головы поэтов и пра-ви-тельств!»

Последнее слово он провозгласил, оглядывая всю компанию и ударяя по головам разделенными слогами.

Но понял его один Виктор Васильевич: Иван определил это по его едва шевельнувшимся узеньким губам. Девчонки слушали завороженно. Натка даже ротик приоткрыла. Мальчишки — важно нахмурясь и не глядя на чтеца.

Это было непросто: Виктор Васильевич объяснил Ивану, что означают эти строчки. Они были написаны великим поэтом тогда, когда троцкистско-зиновьевские оппозиционеры хотели захватить власть и образовать свое правительство без товарища Сталина. Но партия не дала торжествовать врагам народа.

— Прекрасно, — сказал профессор, когда Иван выкликнул «все сто томов моих партийных книжек» и все вздохнули, восхищенно глядя на порозовевшего от победного счастья Ивана, — превосходно! А вы не пробовали читать стихотворения Лермонтова?

«Начинается, — подумал Иван, — Лермонтова, Пушкина, Некрасова… Эти старики ничего не понимают! Мать тоже ничего не понимает, она только скрывает это. Один Краузе понимает. Тоже старый, тоже седой, но — настоящий революционер никогда не стареет…»

— Лермонтова я не читаю, — покраснел Иван, — мы его проходим в школе… И Пушкина…

Профессор спокойно улыбался:

— Насколько я понимаю, этого, как он сам себя называет, горлана, вы тоже проходите?

— Папа! — возмутилась Варя. — Но это же — Маяковский! Это лучший, талантливейший поэт нашей эпохи! Ты знаешь, что сказал о нем товарищ Сталин?

Профессор выпрямился в кресле и слегка развел руками, давая понять, что не знает. Варя уперлась кулачками в узкую талию и подступила к отцу:

— Безразличие к его памяти и произведениям — пре-сту-пле-ни-е!

— Сдаюсь! — приподнял ладони профессор. — Это меня убеждает… Я имел удовольствие слушать его давно, еще до революции… Тогда он сочинял не так хорошо, как потом…

— Вот видишь! — обрадовалась Варя. — Революция сделала его великим поэтом!

— Ну почему же, — вполголоса возразил Виктор Васильевич, — он всегда был певцом революции… В поэме «Облако в штанах» Маяковский предсказал революцию… Он ошибся всего лишь на год…

— Неужели? — серьезно посмотрел на учителя профессор. — Как прискорбно, что я этого не знал…

— Па-поч-ка! — бросилась к нему Варя. — Ты многого еще не знаешь!

И, смеясь, стала обнимать сидящего отца. Это было неудобно, Варя согнулась, юбка приподнялась, показав крупные сжатые подколенки.

— Вы видели Маяковского? — хрипло спросил Володя Каблуков. — Какой он был?

Варя выпрямилась, профессор обнял ее за талию:

— Он был… Как вам сказать?.. Молодой!

— Он был высокий? — тихо спросила Натка.

— Да-да! — спохватился профессор. — Очень! Ну-с, молодые люди, благодарю вас! Оч-чень… Оч-чень… Рад…

69

Комкор Суровцев цеплялся умом за свои домашние дела.

Нина Васильевна хочет стать комкоршей. Уместно ли жениться на старости лет (уже сорок шесть!).

Часов в пять явился комкор Ковтюх.

Бывают люди, которым мороз доставляет удовольствие.

Комкор Епифан Иович Ковтюх все-таки чем-то отличался от описанного Серафимовичем в «Железном потоке» Кожуха. Серафимовичский герой был молчалив и многозначителен, живой же Епифан Иович был весел и, что совсем сбивало с толку молодого Суровцева, подмигивал и даже показал язык, считая его все еще мальчишкой, несмотря на то, что Михаилу Суровцеву был уже двадцать один год и он поступил в академию.

Комкор Суровцев относился к Епифану Иовичу с некоторой снисходительностью, как, например, к комдиву Петренке, будто и Ковтюх был когда-то его ординарцем.

Но Епифан Иович, как казалось молодому Суровцеву, настолько упивался своей значительностью, что снисхождение старшего Суровцева было просто неуместно.

Михаил Суровцев, по молодости, не замечал, что отцовы гости, военные люди, в последнее время не говорили о делах, будто старались скрыться от самих себя.

В кабинете отца разговаривали о литературе, может быть, потому, что недавно умер Горький и культурных людей занимал нешуточный вопрос — кто теперь заменит великого пролетарского писателя. Некоторые высказывали предположение, что Шолохов, однако брало сомнение: тематика Шолохова узкоказачья, хватит ли ему горьковской широты?

Ковтюх считал, что Горького заменят Фадеев и Серафимович. Комкор Суровцев не возражал.

Оба комкора разговаривали шумно, весело, Ковтюх чуть громче, Суровцев чуть тише.

— Ну, чего ты там прячешься? — крикнул в открытую дверь Ковтюх. — Входи! Твой старик с глузду съехал!

Сергей Михайлович рассмеялся:

— Миша! Епифану Иовичу необходим собеседник помоложе.

— Да! — крикнул Ковтюх. — Помоложе. — И молодому Суровцеву: — Ты картину «Чапаев» видел?

— Да… Так точно…

— А мы сейчас готовим киносценарий по «Железному потоку». Пойдешь смотреть?

— Да…

— Ну вот! Ты человек военный и должен понимать что подвиги, какие совершил Чапаев, совершали и другие! Что, не так?

— Допустим, — улыбнулся старший Суровцев.

— Да не допустим, а факт! А почему у него такая слава? А? Что ж он был один, Чапаев? Нет! Потому что картина — о нем была! Вот и понимай!

Молодой Суровцев осмелел:

— Артист Бабочкин будет играть Кожуха?

— Какой Бабочкин? Зачем Бабочкин? Я буду играть! Что же сенсация! Герой гражданской войны Кожух не какой-нибудь персонале, а комкор Ковтюх, Епифан Иович! И он — живой-здоровый и снимается в кинокартине одноименного названия!

— Билетик нам пришлешь? — спросил старший Суровцев. — Контрамарку?

— Эх, ты! Старый ты человек, Сергей Михайлович! Нету в тебе мечты! А без мечты жить нельзя! Правильно, Миша?

Младший Суровцев смотрел на Ковтюха, на усики (столбиком от носа до губы) и пытался