Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

когда Карл Краузе оказался в Москве на XV съезде Вэкапэбэ, Карла Радека исключали из партии за троцкистские увлечения. Теперь это был только — всего навсего — публицист из «Известий». Зачем же Кобе надо было, чтобы они переговорили?

— А вы не собираетесь в дорогу? — через силу улыбнулся Краузе.

Радек хохотнул несколько раз невесело, но бодро:

— Куда мне! Я уже не гожусь ни для чего! Проходил мимо — вспомнил старого геноссе… Вы выглядите молодцом, Карл Яковлевич!

Карлу Краузе показалось, что Радек нарочито не хочет говорить по-немецки.

В кабинетике Радек достал из кармана толстого пиджака длинную английскую трубку:

— Вы, кажется, курите?

— Да-да, пожалуйста… Садитесь, Карл Бернгардович…

Сунув трубку в пухлый рот, Радек взял со стола фотографию Кобы:

— Все курят из трубок… Интересный мыслитель… Вы не находите?

Хотите кофе? — спросил Карл Краузе.

— Хочу. У вас мокка?

Краузе сказал в дверь негромко:

— Настенька! Сделай нам, детка, кофе!

— Итак — Испания? — спросил Радек, вынув трубку. — Война-война-война… Никогда не был на войне… Полагаю, что там стреляют…

— Я тоже так полагаю, — сказал Краузе, стараясь понять, зачем он пришел.

— Один еврей, — хохотнул Радек, — выскочил из окопа и закричал: куда вы стреляете? Здесь же живые люди!

Он сказал это с подчеркнутым местечковым проговором. Краузе вежливо улыбнулся.

Настя внесла мельхиоровый подносик с кофейничком, сахарницей и двумя чашечками, поставила на край письменного стола. Радек посмотрел на Настю безучастно, будто не видел.

— Вам с сахаром? — спросил Краузе, наливая из тонкого мельхиорового носика коричневую, почти черную жидкость.

Радек потянулся к сахарнице, взял щипцами колотый обломок, опустил в дымящуюся чашечку.

— Карл Бернгардович, — не выдержал Краузе, — недавно мы с женою читали фельетон о Лозинском…

— А что? — сверкнул стеклами Радек. — Ловко? Он эту Радлову прикрывает как баран ярочку! По Шекспиру? Дрянь перевод! А впрочем — ничего! Но — забавно, вы не находите?

И — хлебнул из чашечки.

— Я не читал перевода, но фельетон ваш, как всегда…

— Как всегда, как всегда, как всегда… Значит, Испания?

Радек поставил чашечку.

Краузе скрыл усмешку:

— Я польщен вашим визитом…

— Какая от меня польза? — вдруг по-немецки спросил Радек. — Может быть, дать вам несколько литературных советов, если вы собираетесь писать дневники… Но, я надеюсь, литературная муха никогда вас не кусала…

— Я думаю, — улыбнулся Краузе, — мне больше пригодятся ваши советы, касающиеся троцкизма. Ведь вы — специалист по троцкизму?

— Эта девочка знает немецкий язык? — кивнул на дверь Радек.

— Во всяком случае, значительно слабее нас с вами… Кроме того, она не имеет привычки подслушивать.

Радек хохотнул:

— Политические разговоры на всех языках одинаковы, ибо состоят из одних и тех же слов — нацизмус, социализмус, троцкизмус… Ребенок поймет… — И по-немецки: — Как вы полагаете, любезный Карл, кто победит в Испании?

— Республиканцы!

— А зачем?

Краузе отшатнулся в кресле:

— Я не понимаю вас…

— Видите ли, мне пришла в голову смешная мысль… Если за Пиринеями утвердится демократия — задница Франции окажется в полной безопасности…

— Я все еще не понимаю вас…

— Я и сам себя пока еще плохо понимаю! Но — вообразите!

Радек придвинулся к подносику:

— Вот Франция! — подвинул сахарницу. — Это — Германия! — направил в сахарницу носик кофейника. — А это — Испания! — поставил свою чашечку за сахарницу. — Занятно?

— Какая Испания? — смотрел на подносик Краузе.

— Вот как раз это меня — и занимает! С двух сторон эта прекрасная дама напора не выдержит! И одним демократическим очагом в Европе меньше!

— По-моему, — вы сошли с ума, — тихо сказал Краузе.

— Вы знаете — мне и самому иногда это кажется! А вдруг — не сошел?

— Что же вы думаете — с Шикльгрубером можно о чем-нибудь договориться?

— А почему нет? Он говорит на немецком языке, как мы с вами…

— Он говорит на фашистском языке!

— Ах, мой милый Карл! Оставьте эту риторику! Неужели вы не видите, что мир тяготеет к жестким режимам?! И за ними — будущее! Массы, как слепые котята, тычутся в поисках сосков! Массам нужна сила! Им надоели говорильни! В Германии нет безработицы, а во Франции — есть! И в Испании не будет, если не будет говорильни!

Карлу Краузе казалось, что Радек выведывает у него какие-то тайные мысли. Это заставляло напрягаться и даже отвечать невпопад, на что Радек снисходительно посмеивался:

— Вы волнуетесь, геноссе Карл! Вас можно понять! О! Испания! Это сейчас очень важно!

Расстались они холодно. Карл Краузе ощутил какую-то неосмысляемую связь между этим разговором и тем, который происходил позавчера в Кремле.

67

Карл Краузе уехал в Испанию.

Юлия Семеновна странно обрадовалась, что его нет в Москве.

Пятнадцатого августа прогремело обвинительное заключение против Зиновьева и Каменева. Они находились в тюрьме, отбывая заключение по приговору прошлогоднего суда. И вот снова — дело об их злодеяниях. Среди обвиняемых значились Евдокимов (тоже судили его в прошлом году), Мрачковский, эмиссар Троцкого Больцман, а также Смирнов, которого, как выяснилось, враги народа именовали «сибирским Лениным»…

Кобе нужен был заговор. Кобе нужно было, чтобы заговорщики хотели убить Орджоникидзе, Ворошилова, Кагановича, Косиора, Постышева, Жданова. В списке их жертв почему-то отсутствовал Молотов, председатель Совета Народных Комиссаров. Почему они не хотели его убить?

Мало кто заметил такое отсутствие, но Павел Кордин заметил и простодушно показал Баранову. Баранов рассвирепел:

— Сволочь белогвардейская! Тебя еще забыли туда записать!

Павел Кордин не опасался Баранова, давал выкричаться. Баранов в этот год был как наэлектризован. Он постоянно гнал страх. Это был страх не за себя (так ему, по крайней мере, казалось), за дело: сунешься в наркомат, а там нужное лицо оказалось врагом народа, а кто сел на его место — ну не кумекает, и баста! Директора заводов и заведующие шахтами тоже вдруг оказывались разоблаченными врагами народа. Баранов верил и не верил. Иных он знал хорошо и давно — как же они скрывали свое истинное нутро? А этот — бывший спец, красавец, сволочь, которому на роду написано быть врагом народа? Молотова не записали в список?! И заметил, гад! А может быть, знал? Может быть, и он? Глаза Баранова налились красным. Кордин спокойно ждал, пока отойдет.

— Слушай, — спокойно сказал Павел Кордин, — я тебе скажу, почему мы верим во врагов народа.

— Верим? Как это верим? — ошалел Баранов. — Что же их — нету?!

— Не знаю… Но ты не бесись, выслушай…

— Выслушай?! Да я вот сейчас — в ГПУ…

— В НКВД, — поправил Павел Кордин.

— В НКВД!

— И тебе сразу станет легче, когда завод лишится главного инженера?

— Обойдемся! — уже тише крикнул Баранов.

Павел Кордин вздохнул:

— Понимаешь, Николай Степанович, как