Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Баранов удивился такому повороту разговора. Не хотел думать, что Павел Кордин хитрит. Но — само подумалось.

— Не верить, — проворчал Баранов. — Как это — не верить?..

— В том-то и дело… Рассуди сам… Приходят же иногда и нам в голову несознательные мысли? Про колхозы, про голодных, про очереди.

— Как это приходят?! — вскрикнул Баранов и отвернулся к окну: действительно приходят!

— Но мы, — будто догадался до его мыслей Павел Кордин, — сознательные, мы можем себе пояснить, что все это временно…

— Правильно! — обрадовался Баранов, почувствовав облегчение: зря он орал на него… Молотов… А почему они его действительно не того! Ладно, объяснят, когда надо будет…

Павел Кордин закурил:

— А другой — несознательный…

— Правильно! И мысли его разъедают! И он становится врагом…

— Нуда, — кивнул Павел Кордин, — ты подумаешь так о нем и разоблачишь его. Но он может также подумать о тебе и разоблачить тебя…

— Меня?! — ошалел Баранов.

— Николай Степанович, — пустил дым Павел Кордин, — я не хочу, чтобы тебя, я не хочу, чтобы никого…

— Так что же — Зиновьев не враг народа?

«Они все враги народа», — хотел сказать Павел Кор-дин. Баранов кричал:

— Он изменил Ленину! Может быть, он не изменил? Да? Ты думаешь, я — в НКВД? Не бойся! Я хочу понять! Смотри: мы впервые строим социализм! Факт? Факт! Так почему ж у нас плохо выходит? Понял ты? А я понял! Мешают! Факт? Вредят! Факт?

— Кто? — крикнул Павел Кордин. — Домну закозлили — враги народа? Трубу не смогли разобрать — враги народа? Работать не умеют! И не хотят!

— Ты эти барские замашки брось! — вскочил Баранов. — Не умеют — учить надо! А ты…

— Николай Степанович, — поднялся Кордин, — пять лет я уговариваю тебя — школу бригадиров. А ты? Некогда? Так кто их не хочет учить — я или ты?

Баранов подскочил к Павлу Кордину:

— Ты что мне шьешь? Ты что мне шьешь, гад? Контра недорезанная! Дружков своих жалко?

— Дурак, — сказал Павел Кордин.

Баранов стиснул голову ладонями, сел за стол:

— Все кругом идет, Павел Михайлович.

Павел Кордин тоже сел.

Страсть к бесцельной непроизводительной деятельности взбодрилась нешуточно, страшно. Игра дикого воображения подогревалась решительными мерами государства. Классовое чувство несчастных убогих голов распалялось ненавистью, жаждой мести, лютой радостью, которая пересилила страх. Не я, не я, не я! Он, он, он! Доносы, митинги, ликование. Несчастные убогие головы исходили из своих нищенских представлений о добре и зле. Представления были пещерными, дремучими. Убогие люди приписывали, припаивали, как теперь стали говорить, свои понятия своим жертвам. Жертвы, враги народа то есть, были жадны, завистливы, двуличны, трусливы и коварны. Каждый всякий мог найти в себе эти черты. И, как бы освобождаясь от них, сваливал свою мелочную незадачливость на другого, требуя его смерти, будто чужая смерть облегчит собственную жизнь…

Юлия Семеновна связывала с Зиновьевым забавную песенку.

Зиновьев всегда казался ей надутым честолюбцем, знающим назубок Маркса, как талмуд.

Но вот он сидит среди своих однодельцев, его сторожат чекисты, как будто Зиновьев или Каменев могут убежать. Она узнала их, как будто не было никаких лет. Ей даже показалось, что они выглядят так, будто никакой тюрьмы не было и нет. Ей показалось, что они принимают участие в процессе, как действующие лица в пьесе, что все это несерьезно, что Ульрих слишком спокоен, что Вышинский слишком разгневан и что ничем скверним ни для Зиновьева, ни для Каменева все это не кончится.

Они уже признались, что хотели убить Сталина (это трусоватый Зиновьев?), они признались, что готовили Смирнова в заместители Троцкого. Евдокимов признался, что обманул прошлогодний суд. Не признавались только Смирнов («сибирский Ленин») и Гольцман, но именно это упрямое непризнание подчеркивало их тяжкую вину.

В небольшом Октябрьском зале Дома союзов на подмостках стоял стол, покрытый зеленым сукном, а за столом, в центре, толстоватый, вислощекий, будто без шеи, товарищ Ульрих сидел неподвижно и смотрел прямо перед собою маленькими, спрятанными в мякоти лица глазами. Голова его, бритая наголо, была похожа на поливной глечик. (Глечик — это кувшинчик. Почему-то она вспомнила о Горпиненках и подумала о Насте.) Справа от него находился товарищ Матулевич, слева — товарищ Никитченко. Это была тройка, которой вся страна доверила скорый и правый суд над своими врагами.

Юлия Семеновна получила пропуск в Октябрьский зал странно: пропуск принесли домой. И то, что она получила этот пропуск, то, что она пройдет через контроль и будет слушать (пусть даже всего одно заседание) процесс над ненавистными всей стране Зиновьевым и Каменевым, — возродило в ней начавшее было опасно угасать чувство причастности к жизни государства. Пропуск обрадовал ее, подбодрил — ее не забывают и в самые тяжелые дни. Впрочем, почему же самые тяжелые? Страна выявила своих врагов и радуется и ликует. Партия совершает еще одно усилие, очищая свои ряды.

Она не знала ни Евдокимова, ни Смирнова, ни Мрачковского. Но она знала и не любила Каменева, а Зиновьев всегда был ей неприятен, еще с краковских времен, когда она познакомилась с ним на Любомирской улице.

Кажется, тогда товарищ Лидия, компаньонка, еще не бросила ее. Они ходили по краковским кофейням, где заезжие и местные актеры давали представления. Почему-то она связывала с Зиновьевым забавную песенку…

А то паньска камизелька,

А то паньска парасолька…

* * *

Летчик Валерий Чкалов вместе с летчиком Байдуковым и штурманом Беляковым на самолете НО-25 в труднейших метеорологических условиях совершил беспосадочный перелет по указанному товарищем Сталиным маршруту: Москва — Баренцево море — Земля Франца Иосифа — мыс Челюскин — Петропавловск-на-Камчатке — остров Удд. Самолет пробыл в воздухе пятьдесят шесть часов двадцать минут, покрыв расстояние в девять тысяч триста семьдесят четыре километра. Это была победа советской авиации, справедливо именуемой сталинской.

Летчик Владимир Коккинаки побил еще в прошлом году мировой рекорд, поднявшись на высоту в четырнадцать километров пятьсот семьдесят пять метров. Но и этот рекорд отважный сталинский сокол преодолел, достигнув с грузом в полтонны высоты одиннадцать километров двести девяносто пять метров — выше рекорда итальянского летчика Оливари.

А изверги рода человеческого — Зиновьев, Каменев, Евдокимов, Смирнов — отягощали радостное ликование советского народа. Их ждала кара.

Митинги на заводах, фабриках, в колхозах, на Сталинградском тракторном, на Киевском «Красное знамя» требовали расстрела. Демьян Бедный написал стихи «Пощады нет!», Раковский и Рыков требовали смерти Зиновьева и Каменева. Когда их судили, Пятаков писал: «Их надо уничтожить, как падаль, заражающую чистый бодрый воздух Советской страны,