Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

падаль опасную, могущую причинить смерть нашим вождям и уже причинившую смерть одному из лучших людей нашей страны — такому чудесному товарищу и руководителю, как Киров. Многие из нас, в том числе и я, своим ротозейством, благодушием, невнимательным отношением облегчали этим бандитам делать свое черное дело. Честь и Слава работникам НКВД!»

Двадцать второго августа товарищ Ульрих сделал заявление:

— Я считаю необходимым сообщить суду, что вчера я распорядился начать следствие по заявлениям подсудимых в отношении Томского, Рыкова, Бухарина, Угланова, Радека и Пятакова…

Рабочие «Динамо» немедленно потребовали, чтобы обвинения были безжалостно расследованы.

Томский застрелился. Центральный Комитет осудил эту мелкобуржуазную выходку старого большевика.

Вышинский закончил речь:

— Я требую, чтобы эти бешеные псы были расстреляны все до одного!

Юлия Семеновна слушала последние слова подсудимых.

Мрачковский сказал (и это резко ожгло ее), что не только князь или дворянин может стать контрреволюционером. Рабочие или люди рабочего происхождения тоже могут становиться контрреволюционерами.

Она вдруг подумала о Егоре и испугалась. Егор ведь умер десять лет назад, но все равно, когда говорили, что рабочие тоже могут сделаться контрреволюционерами, она думала о Егоре и ощущала страх.

А Каменев кончил свое последнее слово:

— Каков бы ни был мой приговор — идите за Сталиным!

Да, да, Егор тогда, после XIV съезда, умирая, хрипел:

— Держитесь Кобы… Коба не отдаст им революции…

— Троцкизм, — услышала она звонкий, совсем не тюремный голос Зиновьева, — троцкизм это разновидность фашизма! А зиновьевизм — разновидность троцкизма!

Что это за зиновьевизм такой? Должно быть, слово это, сказанное, чтобы придать себе значение, удовлетворяло честолюбие товарища Григория.

Приговор был объявлен в половине третьего ночи. Всем расстрел.

Наступила тишина. Казалось бы, зал, в котором не было никого лишнего, а все — по спискам, зал, наэлектризованный митингами, резолюциями, проклятьями, жаждой мести и — что самое главное — тем, что каждого в этом небольшом зале обошла ужасная судьба, — должен был бы закричать ура приговору. И каждый должен был бы кричать громче другого, чтобы подчеркнуть свою, только свою и больше ничью непричастность к тому, что происходило на подмостках.

И вдруг в тишине, оттуда, где были смертники, раздалось громко, ясно:

— Да здравствует дело Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина!

То, что полагалось крикнуть всякому, кто был в этом небольшом зале, первым крикнул враг народа, приговоренный к расстрелу. Ужас пронесся над головами. Юлия

Семеновна ощутила боль в затылке — будто в затылок выстрелили. Стало темно, люстры как закоптились вмиг.

— Уведите! — закричал Ульрих резаным криком, и все закричали, как будто в крике было спасение:

— Уведите! Фашистские лакеи! Смерть врагам народа!

Их выводили, выталкивали, словно пытаясь вытолкать из памяти только что раздавшийся крик смертника.

А Ульрих стоял, стараясь вытянуть невытягиваемую шею и расширив нерасширяемые глаза, тянулся куда-то в дальний угол, под потолок, где было окошечко, прикрытое занавеской. И все вмиг догадались, куда он смотрит, и, не смея обернуться, перекрикивая друг друга, не слыша никого кроме себя, выдохнули неистово:

— Да здравствует товарищ Сталин!

Юлия Семеновна не понимала, что с ней происходит. И не пыталась понять. Сладость непонимания была спасительной.

Она не понимала и не пыталась понять, что подполье, выпестовавшее всех — и ее, и Кобу, и Зиновьева, и Ульянова, и Каменева, подполье, загадочное, романтизированное, опасное, увлекательное, подполье, причастность к которому возвышала в собственных глазах, — подполье это обрушилось на своих созидателей. Они ведь сами, во имя высшей благородной, как им казалось, цели подтасовывали, провоцировали, кооптировали, противостояли естеству жизни. Они хотели управлять бытием тайно, и тайна поглотила их самих. Они творили свою истину, не зная, не желая знать ничего, кроме нее, убивая всех, кто им противостоял. И их истина обрушилась на них. Истиною их была их партия.

Поэтому партия была права и здесь, где часть ее находилась в зале, часть за загородкой, часть вне помещения — все в той же непроницаемой тайне, которую все создавали множество лет.

— Да здравствует товарищ Сталин! — кричала Юлия Семеновна. Слезы катились сами по себе. Она не испытывала ни радости, ни горя. Она чувствовала, что кричать нужно громче всех, не для того, чтобы ее услышали (это было бы тоже опасно), кричать нужно громче всех потому, что все кричали громче всех, и, только крича громче всех, можно было отмежеваться от врагов народа и спасти душу от чего-то такого, от чего спасти уже было нельзя…

* * *

Десятого сентября «Правда» сообщила: «Следствие ми обвинению Рыкова и Бухарина прекращено за отсутствием каких-либо свидетельств об их преступной деятельности».

68

В пятнадцатом году штабс-капитан Красовицкий познакомился с сестрой милосердия смолянкой Шурочкой Вольгемут. В конце шестнадцатого года они венчались в Петрограде, в Измайловском полку, в соборе. Штабс-капитану было тогда тридцать девять лет, Шурочке — девятнадцать. Их первый сын умер в двадцатом году от тифа. Через год родилась Варя.

Это было давно.

Ладный, суховатый, жилистый Варин папа редко показывался на глаза. Он, если находился дома, постоянно пребывал в своем кабинете, куда Александра Михайловна носила подносик с серебряным кофейником. Его появления смущали. Старик стучал согнутым пальцем в Варину дверь, стучал нарочито, будто подчеркивал, что в дверь, прежде чем войти, нужно постучать.

— Входи, папа! — позволяла Варя.

И тогда он входил, высокий, с густыми голубоватыми полосами, с белой же бородкой и совершенно черными бровями на узком розовом лице. Он входил в толстой, как из одеяла, шоколадной куртке, обшитой зелеными шелковыми шнурками по краям, по карманам, по обшлагам. Шнурки эти, скрученные узелками и петлями, нашиты были на грудь, как «разговоры» буденновской шинели. Под курткой непременно сияла крахмальной свежестью белейшая подсиненная сорочка с непременной темной бабочкой в твердом воротничке.

— Здравствуйте, молодые люди, — негромко рокотал профессор, — почту за честь принять участие в вашей беседе…

Девчонки почему-то вспыхивали при его появлении — Иван это заметил давно, еще в шестом или седьмом классе. Профессор скользил легким взглядом по лицам мальчишек, как по вещам. Когда к компании пристал, вернувшись из армии, учитель литературы Виктор Васильевич, профессор стал замечать лишь его. Он почтительно наклонял голову, протягивая ему руку. Виктор Васильевич столь же почтительно кланялся, ответствуя рукопожатием. Это было похоже на игру. Мальчишкам профессор руки не подавал, девчонок же отечески гладил по головкам, как бы мимоходом.

— Ну-с, — усаживался в кресло профессор, — на чем я вас перебил?

— Мы читали стихи Маяковского, — отвечала Варя за всех.

Стихи читал Иван. У него это получалось хорошо и звучно. Недавно определившийся голос оказался баритоном (по мнению Виктора Васильевича).

— Так продолжайте, — улыбался