Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— И вы полагаете, — насторожился Карл Краузе, — что все это нужно было публиковать?

— После драки кулаками не машут, — сказал Коба, — кроме того, мне непонятно, почему вы считаете это карикатурами? Это не карикатуры. Это тщательно переписанные тезисы Троцкого, которые наша партия отвергла раз и навсегда. Это потуги Томского увязать Троцкого с Лениным…

Ежов сидел неподвижно, как восковой.

Коба прохаживался:

— У нас есть поговорка: немец выдумал обезьяну. Фашисты ничего не выдумали, хоть они и немцы… Они сами стали обезьянами господина Троцкого… Не печальтесь, товарищ Краузе. В Испании у вас будет немалое поприще исправить ошибку и втолковать некоторым чересчур доверчивым западным социалистам — типа вашего Лундберга, что перед ними вооруженный крупповской техникой троцкизм. У вас будет немалая возможность доказать, что пора теорий и дискуссий миновала… Теперь решают пули, а не перья… Вы хорошо понимаете, что сейчас в Испанию ринулись многие буржуазные интеллигенты. Одни хотят проверить свое мужество под снарядами, пощекотать свои нервы, другие искренне стремиться помочь испанскому народу, третьи желают посчитаться с Гитлером или Муссолини… В Испании сейчас Вавилон… Как известно, при возведении вавилонской башни Бог перепутал языки и строители разбрелись, не понимая друг друга. Мы — не боги. Мы имеем дело не с языками, а с идеологиями. И наша задача — взять перепутанные идеологии и соединить их в одну, нашу, марксистскую, ленинскую… Интеллигенция неоднородна. Она склонна к шатаниям. Она не умеет объединяться. Наша задача — научить ее… Наша задача заполучить международную интеллигенцию. Но заполучить ее по-большевистски, то есть честным открытым способом… Не так, как пытается Гитлер, устраивая в Берлине Всемирную Олимпиаду, будто какой-нибудь Перикл… Ему нужна реклама… Нам реклама не нужна… Нужно показать, что мы являемся сегодня единственным оплотом гуманизма… Насколько я помню, фашистские профсоюзы ставят своей задачей не защиту отдельной индивидуальности, а муштру всего народа…

— Главная задача Германского трудового фронта — не защита индивидуума, — со злорадной четкостью процитировал Карл Краузе, выдлиннившись на стуле, — а воспитание всего народа в нацистском духе!

— Вы прекрасно подкованы в философии Гитлера, — незло улыбнулся Коба и сразу посерьезнел. — Какому мыслящему интеллигенту не ясно, что это — возврат к крепостному праву? Но это — программа Троцкого, что хорошо бы знать мыслящим интеллигентам…

Слова его, ясные и точные сами по себе, укладывались в сознании Карла Краузе. Он почему-то не думал, что Коба приписывает Троцкому именно то, против чего Троцкий яростно воевал в последние годы своего влияния. Он слушал, ощущая знакомое томление, предшествующее деятельности. «Надо это все передать Юле, она должна знать. Надо немедленно ехать — разобраться во всем. Конечно, троцкизм будет искать способа посчитаться, не стесняясь объединения с фашистами. Это так ясно».

Ежов сидел не шевелясь. Коба присел к столу и, взяв в руки карандаш, задумался. Было тихо, но Карл Краузе чувствовал, что разговор еще не кончен.

— Максим Горький, — проговорил Коба, глядя в окно, — спрашивал — с кем вы, мастера культуры? Парижский конгресс не дал ясного ответа на этот вопрос, несмотря на горячие призывы спасать Испанию… (Коба досадливо поднял руку с карандашом, разжал ее, карандаш щелкнул, упав на стол, и три раза перекатился гранями.) На испанских фронтах возникнут дискуссии… И в них примут участие немалое количество скрытых и открытых троцкистов, стало быть, по существу, фашистов… Нужно их беспощадно разоблачать. Нужно применять к ним меры, вытекающие из военного положения…

Он снова встал и подошел из-за большого стола:

— Конечно, на конгрессе не хватало товарища Горького. Такой авторитетный работник партии ушел от нас не вовремя…

Карл Краузе вздохнул:

— Он умер за месяц до испанского мятежа… Это меня поразило, товарищ Сталин.

Коба поморщился:

— Не надо быть таким сентиментальным, товарищ Краузе… От сентиментальности недалеко до мистики… Мы не звездочеты и не спириты. Мы — практики… Наша задача поднять оружие, выроненное павшим бойцом… Если враг не сдается — его уничтожают… Это оружие нам оставил великий гуманист… Прихватите его, когда поедете в Испанию… И еще одно — держитесь подальше от огня… Вы нужны партии…

— Что же он тебе сказал? — спросила Юлия Семеновна.

— Не знаю, — округлил глаза Карл Краузе, — что-то большое, неохватимое, что-то тяжелое и могучее… Я больше чувствую, что мне делать, чем знаю. Это как у Гегеля…

— Но ведь едет не Гегель, а ты…

— Да, я…

— Так что же он тебе сказал?

— Юля, главная опасность в Испании — троцкизм!..

И подумал о Лундберге. Как хорошо, что он ушел из политики…

66

Настя оставила школу, поступила на рабфак текстильного института и получила койку в общежитии. Она сказала Юлии Семеновне, что так ей будет удобнее учиться и ходить с девочками на практику, а на Молчановку она будет приходить и делать что нужно.

Юлия Семеновна почувствовала странное облегчение. За Настей остался ключ и маленькая комнатка за кухней.

Заметив Настино отсутствие (дня через три), Иван спросил, где она.

— Она на практике, — сказала Юлия Семеновна, — теперь у нее много дел, и ей удобнее иметь место в общежитии.

— Ты выгнала ее? — напрямик спросил Иван.

— Ты глуп, — сказала Юлия Семеновна. — Настя — член нашей семьи.

Настя продолжала бывать на Молчановке.

Карл Краузе открыл дверь, удивился и даже отступил. На пороге стоял Радек. Гость улыбался, задрав на высоченного хозяина толстогубое лицо, обрамленное бородкой. Бородка была жесткая, пегая, клочковатая. От того, что Радек обривал щеки и усы, бородка казалась наспех приклеенной.

— Я на минуту! — насмешливо шевельнул плотными губами Радек. — Я слышал, вы собираетесь в дорогу…

Радек всегда торопился, небольшие глаза его сверкали сквозь толстые круглые очки постоянным беспокойством. Говорил он со странным акцентом, не то польским, не то немецким, что придавало его речи оттенок все той же спешливости.

Карл Краузе остерегался Радека. Беспокойные стекла в металлической оправе таили какое-то странное сочетание презрения и искательности. В нем сидела постоянная тайна, загадочное свойство всплывать на поверхность и даже выходить сухим из воды. Когда Коба сказал о Карле Радеке — Карл с Карлом договорятся — Краузе ощутил неловкость: что у них может быть общего, кроме имени?

Но у Кобы была своя, особенная манера шутить. Должно быть теперь, когда Зиновьев сидел в тюрьме («Вы работали с Зиновьевым?»), Радек оказался единственным, оставшимся на свободе зиновьевцем неспроста, надо полагать, за ним были какие-то заслуги. Какие именно — Краузе не хотел думать.

Они познакомились в конце восемнадцатого года. Карл Радек нелегально (он так говорил) появился в Германии накануне первого съезда немецких коммунистов. А через девять лет,