Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Юлия Семеновна улыбнулась:

— Довольно, Карл. Мне кажется, ты уже одержал победу.

— Не-е-ет! — протянула Лаура. — Не одержал! Одержай! Одержай!

— Вот вам! Вот вам! — веселился Карл Краузе. — Фу! Довольно!

— Папа, — просительно посмотрела на него Лаура, — газета еще не грязная… Она еще немножко чистая… Ну, папа… Вот вам! Вот вам!

И стала подпрыгивать у него на руках.

61

— Что ты куришь? — спросил комкор Суровцев сына.

Михаил встал. Он всегда вставал, когда входили старшие по званию. Это началось давно, еще с детства. Это давалось ему легко и даже приносило какое-то удовлетворение.

Они стояли друг перед другом — слегка отяжелевший, но все еще молодой, сорокапятилетний, четкий отец и двадцатилетний сын, узкий, перетянутый командирским ремнем, рюмочкой. Старшему Суровцеву доставляло удовольствие видеть сына.

— Я курю папиросы «Наша марка». Это ростовские папиросы.

— Садись, Миша… Извини, что я тебе помешал… Чем ты занят? — спросил комкор, присаживаясь на диван, стоящий у глухой стены возле заложенного кирпичами и забеленного камина старого особнячка, в котором они квартировали на Трубниковском.

— Топография, папа.

Комкор усмехнулся:

— Это у нас семейное… Мне почему-то тоже было трудно ее преодолевать… А ведь дело простое…

Он взял со стола папиросную коробку:

— Что же, тебе эти папиросы присылают?

— Нет. Их можно купить на Арбате.

Старшему Суровцеву понравилось, что сын курит папиросы необыденные и что он выработал привычку покупать их в одном месте.

— Для военного человека привычка многое значит, — сказал он, — это дисциплинирует… Позволь мне попробовать…

Младший зажег спичку, поднес отцу, комкор закурил, сказал:

— Сладковаты… Садись, Миша… Мне необходимо узнать твое мнение…

Михаил Суровцев сел.

— Что ты думаешь о Нине Васильевне? — спросил комкор.

— Я привык к ней и меня удивляет, что она до сих пор не живет с нами. Ты ведь любишь ее…

— Не знаю, сын… То есть, разумеется, люблю… Но как бы тебе сказать… Я не решаюсь взять на себя ответственность за нее.

— Этого я не понимаю, папа… Объясни, если можно…

— Видишь ли, через пять лет начнется война. Это я знаю точно. Но что будет через пять месяцев или даже через пять недель — я сказать не могу… Я не знаю… Топография… На высших курсах в двадцать втором или в двадцать третьем году топографию преподавал Дмитрий Савельевич Шуваев, бывший царский военный министр, свитский генерал… Его спрашивали курсанты — как это, мол, вы, военный министр, перешли на сторону красных… Он неизменно отвечал, что наше счастье в том, что в Чека председательствует такой чистый и справедливый, прозорливый человек, как Дзержинский… Не дай Бог, если бы там сидел глупец или краснобай, все получили бы по пуле, а такой, как я, — по две… Да… Шуваев… Топография… У него была полированная голова… Как бильярдный шар… И — бородка… Видишь ли, Миша, мы, Суровцевы, всегда служили России по мере своих сил…

Сын удивленно посмотрел на отца. Куртка с бранденбурами делала его старше и печальнее — не хватало воротника с тремя ромбами. Комкор почувствовал взгляд, посмотрел пристально, зрачок в зрачок:

— Мы всегда служили России…

Младший не отвел глаз:

— Отец, я хотел бы, чтобы ты мне объяснил…

Комкор улыбнулся вяло, печально:

— Значит, ты считаешь, что Нине Васильевне пора жить в этом доме?

62

Настя вошла в комнату и увидела, как Лаура на четвереньках, выставив попку, прикрытую узкой полоской кружевных трусиков, внимательно раскладывает на полу большую развернутую газету.

— Ты шо робыш? — спросила Настя.

Лаура, не вставая с коленок, повернула голову.

— У тебя бантик развязався, — присела к ней Настя.

— Настя, — сказала Лаура, — возьми меня на ручки.

— Ты дывы! Ты вже здорова така! На ручки!

— А ты все равно возьми…

Настя внимательно посмотрела на нее:

— В тебе шось болыть?

И, не дожидаясь ответа, приложилась губами к Лауриному лобику, как это делала Юлия Семеновна, проверяя, нет ли температуры.

Лаура вскочила:

— Настя! Ну возьми меня на ручки!

Настя послушно подняла ее — девочка была тяжеленькой.

— А теперь прыгай! — приказала Лаура.

— Ты шо, сказылась, чи шо? Ты ж тяжка як каминь!

— А ты прыгай! Стань на газету и прыгай!

— Ох, лыхо мое! Та то ж свижа газета! Карл Яковыч ще не читалы ее!

Лаура стала дергаться на Настиных руках:

— Вот вам! Вот вам! Ну, На-а-астя! Прыгай!

— Та Лаурочка! Ну чекай! Ну як можно на газету ставаты? Ды дывысь — он якись люды намалёваны… Он — бачишь — товарищ Сталин, а он — товарищ ще якыйсь… Хиба можно на облыччя? А як бы тоби? Ось була б ты у газети намалёвана, а на тебе хтось ногами… Дывы яки вуса в товарища Сталина. Чорни, чорни… Та закручени-закручени… Ному на вуса не можна наступаты, бо вин — гам! И нема ноги…

Лаура внимательно слушала Настю, трогая пальчиком ее лицо, провела под носом, по губам. Настя куснула пальчик — гам! Лаура не испугалась, она заскучала, сползла на пол и посмотрела на нарисованного в газете дядю.

Потом осторожно подвела по газете туфельку с желтой кожаной пуговкой на застежке к фотографии, доставая носком усы, и, повернув к Насте личико, хитро сощурилась, поскольку дядя не кусался.

— Гам! — вскрикнула Настя.

Лаура в ужасе отдернула ножку, бросилась к Насте, глянула ей в лицо и вдруг рассмеялась.

Настя тоже засмеялась, прижав ее к себе. Но Лаура вырвалась, отчаянно прыгнула на газету и, подскакивая, закричала сквозь нервный смех:

— Вот! Вам! Вот! Вам! Вот! Вам!

Настя не понимала игры. Она выглянула в дверь и позвала Юлию Семеновну:

— Юля Семенивна, Лаурочка здурила!

Юлия Семеновна вошла и, увидав скачущую на газете Лауру, всплеснула руками:

— Карл!

И рассмеялась.

Смех поддержал Лауру в ее игре. Она заскакала быстрее:

— Вот! Вам! Вот! Вам!

Карл Краузе появился в комнате с пером в руке, глядя поверх неснятых очков.

— Карл! — хохотала Юлия Семеновна. — Вот плоды твоей политграмоты!

Теперь рассмеялся и Карл Краузе.

Подбодренная Лаура неистовствовала на газете. Это уже была не игра. Это была истерика. Волосы ее повлажнели, на лобике появились капельки пота, бант развязался, и лента упала на газету.

— Вот! Вам! Вот! Вам! — кричала Лаура.

Настя изумленно таращилась на них, хмыкнула, стараясь засмеяться, но вдруг испуганно метнулась к девочке, подхватила ее, прижала к себе и закричала на Юлию Семеновну и Карла Яковлевича:

— Та вы шо? Сказылысь? Идить соби! Лаурочка… Серденько мое… Хиба можно так смеяться?..

Лаура всхлипывала, прижимаясь к Насте.

Юлия Семеновна и Карл Яковлевич сникли и,