Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Вот! — выкинул палец Карл Краузе. — А мы души не дали! И эти черти прекрасно знают, что мы им душу не дали и не дадим!

— Ну что же, — сказал Павел Кордин, — значит, будет война…

— Разумеется! Будет! И поэтому нужно сделать так, чтобы это была последняя война! Нужно подготовить к ней пролетариат всего мира.

— Значит, сначала мир, а потом — война.

— Разница в том, — сощурился Краузе, — какой мир и какая война!

— Война — это когда убивают живых людей…

— Но люди бывают разные! Люди принадлежат своим классам! А поражение класса буржуазии — неизбежно! Это — закон истории!

— Карл Яковлевич, — сказал Павел Кордин, — я лишен чувства зависти, но, если бы я не был лишен этого чувства, первое, чему бы я завидовал, это вашей вере…

Вошла Юлия Семеновна с Ольгой Петровной.

Павел Кордин повеселел. Разговор с Карлом Краузе утомлял Павла Кордина, и он старался понять, почему коминтерновец так убежден в том, что говорит. Но появление Юдифи, само по себе, будто освобождало его от рассуждений. И не потому, что он нашел ответ, а потому, что перестал искать, чувствуя, что все это — вздор. Он засмеялся:

— Юля! Карл Яковлевич победил! Я — сдаюсь!

Он взглянул на Иванову. Беспощадная ревность коротко обожгла горло и отлетела…

Лаура, заложив руки за узенькую спину, внимательно наблюдала дядю Павла и тетю Олю, которых видела впервые.

Отец сказал, когда они ушли:

— Какая у него милая жена…

Лаура, разумеется, не знала, что слова эти останутся в ее памяти на всю жизнь.

Ночью Лаура пробудилась от первого ужаса, о котором она забудет довольно скоро. Ей пригрезился сон. Огромная крыса догоняла небольшую кошку, а за ними бежал пожарный и швырял в крысу камни. Это не был сон. Это была явь, вспыхнувшая во сне. На днях Лаура гуляла с Настей и видела и крысу, и кошку, и пожарного, но не обратила на них детского внимания. И вдруг, во сне, увиденное обернулось кошмаром…

Тридцать шестой год

64

Младший Суровцев наблюдал за отцом, и ему казалось, что Сергей Михайлович съеживается, избегает разговоров и только иногда, чего с ним прежде не бывало, ласково треплет сына, как будто Миша еще маленький и отец словно не доиграл с ним в детстве.

Нина Васильевна переехала было в дом, потом снова исчезла на некоторое время и вновь появилась. Радости у них не было — это младший Суровцев чувствовал, хотя чувствовал и то, что мачеха так же насторожена и пытается утешить отца.

К Суровцевым перестали ходить гости. Гости эти были знаменитые военные, но жизнь складывалась как-то опасно: друзей и знакомых то переводили служить в дальние гарнизоны, то они исчезали, оказываясь изменниками, или исчезали просто так, без объяснений, почему исчезли.

В апреле был арестован человек заметный — герой Муралов, в прошлом отец-командир Московского военного округа, а потом служивший невесть где в каких учреждениях — лишь бы жить.

Арест Муралова напугал старшего Суровцева.

Младший молчаливо, единым взором выпрашивал ответа: что происходит? Старший опускал глаза, будто сам был в чем-то виноват.

Как-то он сказал:

— Фашизм окружает нас, сын… Предстоят тяжелые бои… Надо быть готовым…

Что означает быть готовыми, Михаил Суровцев старался понять, но — не мог. Военные казались ему окаменевшими. Однажды он видел Нину Васильевну плачущей.

Михаил Суровцев вдруг почувствовал странную нежность к мачехе.

— Что с вами, Нина Васильевна?..

— Горький умер, Мишенька, — сказала она, и Михаил Суровцев почувствовал, что плачет она не по Горькому, потому что Горький умер еще в июне, а сейчас — июль и в Испании вспыхнул фашистский мятеж. Но почувствовал он также, что плакала не от того, что в республиканской Испании фашисты начали войну, которой все ждали, а от чего-то другого.

— Ты едешь в Испанию? — спросил сын отца.

— Пока не имею предписания, — сказал отец и потрепал его, как маленького.

В августе арестовали комдива Шмидта, дядю Митю, старого рубаку, который, приходя, вносил в дом веселье.

Он не говорил — гремел. Михаил Суровцев с детства помнил частушки, которые пел Шмидт, тыкая его в живот, где пряжка:

Наш товарищ командир

От сохи и плуга,

Слушать мы его должны,

Как старшо́го друга!

Наша главная задача —

Ленина заветы:

Красну Армию крепить

И наши Советы!

— Какая наша главная задача? — спрашивал он младшего Суровцева с порога. Михаилу доставляло удовольствие отвечать на пустой вопрос. Он вспыхивал, краснел и рапортовал:

— Красную Армию крепить и наши Советы!

— Молодец! С тобой не пропадем.

Почему арестовали веселого Шмидта?

— Поезжай в Испанию, — сказал сын отцу, — и меня возьми…

Отец не отвечал, согласно кивая и стараясь не говорить.

В конце лета на Пироговке недалеко от пединститута открылась Академия Генерального штаба. Для пожилых военных, объяснял отец. Комкора назначили преподавать в академии. Там преподавали Шиловский, Карбышев, Иссерсон, Свечин — Михаил Суровцев знал их. Но они уже давно не появлялись у отца. Михаилу Суровцеву казалось, что они обречены, а с ними обречен и его отец…

65

Карл Краузе был длиннее Ежова настолько, что это было даже неприлично при официальных отношениях. Ежов дотягивался ему едва до половины локтя.

Коба посмотрел на них мельком, исподлобья и спрятал улыбку, опуская глаза.

Краузе почувствовал неловкость.

Коба вышел из-за стола и, отведя правую руку в сторону, сказал, наклоня вправо же голову:

— Какой вы, однако, богатырь… Прежде я не замечал этого… Как говорится, все познается в сравнении…

Небольшое темное пергаментное личико Ежова не выражало никаких чувств. Он смотрел прямо, но во взоре его не было ни твердости, ни испуга, он смотрел неживым взглядом.

— Вы уже познакомились, я надеюсь? — спросил Коба.

Краузе по-журавлиному глянул на темя Ежова и увидел легкую плешину на макушке.

— Мы познакомились, — ответил Ежов высоким, но тихим голосом.

Коба еще раз оглядел их, будто забавляясь такой несуразицей, повернулся и побрел к столу.

— Товарищ Краузе, — спросил он неожиданно, — вы работали с Зиновьевым?

Вопрос был неуместным. Теперь, когда Зиновьев сидел в тюрьме, вопрос этот звучал странно.

Карл Краузе посмотрел в спину френча, под которым слабо двигались острые детские лопатки, и сухо ответил:

— Товарищ Сталин, я работал с Лениным…

Коба повернул назад голову легко, будто она у него крутилась на короткой шее:

— Это очень важный факт в биографии товарища Ленина…

Ежов стоял безучастно, держа под рукой зеленую сафьяновую папку.

Коба повернулся и дружелюбно