Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

когда его убили кулаки. Он был в двенадцать лет борцом за колхозное строительство. Следовательно, в двенадцать лет можно быть и против колхозов. Конечно, можно!

Настя! О чем она думает, эта девочка, которой уже исполнилось двенадцать и даже тринадцать лет? Она пришла из очереди и рассказала, о чем там шептались:

— Кирова убили — разрешили торговлю коммерческим хлебом. Сталина убьют — распустят колхозы.

— Не болтай! — приказала Юлия Семеновна, и Настя хихикнула. Она хихикнула, когда ей уже исполнилось двенадцать лет. Да, исполнилось.

Настя испугалась, когда у нее началось обыкновенное женское. Нет, не плакала — смеялась, а большие слезы текли по личику. Ей было тогда как раз двенадцать лет. Юлия Семеновна догадалась вмиг, обозвала дурочкой, сказала, что надо делать.

— Это будет всегда? — заревела Настя, уткнувшись в кулачки.

Когда Сталина убьют — распустят колхозы. И хихикнула. Нет, она просто повторила ворчание какого-то врага. Повторила? Но ведь она уже взрослая!

Юлия Семеновна услышала, как щелкнула дверь. Она ждала чего-то. Ей хотелось выйти к Насте, но она удерживала себя. И все-таки надо выйти. Настя вошла непривычно, без обычного громогласного «Юличка Семеновна» с порога.

Настя, не раздеваясь, сидела на кухне и плакала, положив голову в меховом своем капоре на стол. Сумка с пайком опрокинулась набок около ее головы. Из сумки выглядывал желто-золотой веселый каравай коммерческого хлеба. Настя сотрясалась в сером драповом пальтишке, переделанном из старого еще заграничного пальто Карла. Она услышала, как вошла Юлия Семеновна, и сказала через плач, не поднимая головы:

— Никого там уже нема… И котлов нема…

— Настя! Ты можешь сказать, что случилось?

Настя подняла мокрое лицо:

— Беспризорникив нема…

— Каких беспризорников?

Настя втягивала воздух через нос:

— Там один був… Малый… Я ему хлiба носыла… И — с испугом: — Со своей карточки! Ковбасы колысь… Четверть фунта…

— Сколько ему было лет? — неожиданно для себя самой спросила Юлия Семеновна. Но Настя заплакала снова, упав головою на стол:

— Никого нема… И котлов нема… Милиционер стоить…

— Их, наверно, отвезли в колонию для беспризорных… Им там будет хорошо, — пробормотала Юлия Семеновна, ощущая тяжелую чугунную боль в затылке. И вдруг болезненно расслышала в памяти голос Карла:

— Беспризорных в Москве все меньше и меньше. Пятницкий говорит, что вскорости Москва будет полностью от них очищена. Это огромная победа социализма.

«Сколько ему было лет?» — хотела снова спросить Юлия Семеновна, но сказала:

— Накорми Ваню… И за Лаурой сходи…

И ушла к себе пить валерьянку.

Настя поднялась, закивала головой, бодро, как ни в чем не бывало, стала снимать капор и пальто.

«Двенадцать лет, — стучало в голове Юлии Семеновне, — почему двенадцать лет?»

Она не знала, что когда-то, восемьдесят восемь лет назад, Третье отделение собственной его величества канцелярии запретило употреблять в ночных работах детей, не достигших двенадцати лет. Это был издавна заколдованный возраст взрослого человека в России…

60

— Юля! — закричал Краузе, выбегая в прихожую с немецкой газетой. — Смотри, что он делает, эта грязная свинья!

— Здравствуй, Карл, — улыбнулась Юлия Семеновна.

— Что? — выпучился Краузе и сообразил. — Да, да, конечно… Смотри! Он кривлялся в Темпельхофе! Первого мая!

Юлия Семеновна прошла на кухню:

— Настя отоварила карточки?

— Что? — семенил за нею Краузе. — Карточки? Нет, она еще не пришла… Слушай!

— Дай мне вымыть руки, Карл…

— Слушай! — кричал Краузе. — Вы сами увидите, как неправильно утверждают, как будто немецкая революция против рабочих направлена… Направлена против рабочих!

Юлия Семеновна вымыла руки, повесила полотенце, вышла снова в прихожую, а Краузе семенил за нею мелкими шажками, что было ему очень трудно при его росте. Он читал ей «Фолькешер Беобахтер», переводя с листа.

— Как лживо утверждают! Вот! Юля, слушай! «Ин ганцен…» Вот! Совсем наоборот! Слушай! «Труд в Германии будет делом почета и чести».

— Как? — обернулась Юлия Семеновна.

Краузе ткнул длиннючим пальцем в строчку:

— Смотри!

Она прочла, подумала и улыбнулась:

— Ну что же… Он цитирует Сталина.

— Но как он смеет! — закричал на жену Краузе так, будто она была виновата в этом кощунстве.

— Слушай! — задыхался Карл Краузе, потрясая свернутой в трубку газетой, как жезлом. — Слушай!

Он развернул трясущимися руками «Фолькешер Беобахтер». Дешевая лощеная бумага шуршала, потрескивая.

— Очередной спектакль для идиотов… Первое мая — день немецкого труда! Митинг в Темпельхофе! Представляю себе, какое стадо можно было загнать на этот Темпельхоф! Вот — Шикльгрубер. «Вы сами увидите, как несправедливо и лживо утверждение, будто наша революция направлена против рабочих. Совсем наоборот!» Юля! Какой неслыханный обман! Кто это утверждал? Коммунисты! Чей праздник Первое мая? Коммунистов!

— Ну, это я знаю, — сказала Юлия Семеновна.

— Как это ты знаешь? — отпрянул от газеты Карл Краузе.

— Знаю, слыхала как-то, — улыбнулась она.

Краузе тоже улыбнулся:

— Да, действительно… Я схожу с ума от ненависти… Я хочу сказать об этом детям! Пусть они знают, что такое фашизм, пусть они не спят ночами от гнева!

— Пусть они лучше спят по ночам, — ласково посмотрела на него Юлия Семеновна.

Карл Краузе бросил газету на ковер и стал набивать трубку:

— Конечно, пусть они спят…

И вдруг, присев на корточки, ткнул трубкой в мятый газетный лист:

— Нет, ты все-таки послушай: «Труд в обновленной Германии станет делом почета и чести!» Ты понимаешь, какой цинизм? Люмпен Шикльгрубер говорит о чести! Крупповский клиент говорит о труде! Слушай дальше! «Рабочий человек — это самый почетный гражданин империи!» Ну? Он разогнал профсоюзы, он арестовал функционеров! Он придумал какой-то свинячий трудовой фронт! Роберт Лей может выпить двадцать две кружки пива! Это я тебе говорю без преувеличения!

Он бесился, сидя на корточках и тыкая трубкой в газету. Маленькая Лаура вошла тихо и удивленно смотрела на отца, сидящего в странной позе. На Лауре был голубой бант, завязанный Настей. Настя играла с Лаурой как с куклой.

— Вот! — ткнул трубкой Карл Краузе. — Арбайтенфронт — важнейший канал для связи националсоциалистише дойче арбайтпартай с массами. Это — школа национал-социалистической идеологии. Школа национал-социализма! Ну? Юля!

Лаура, несмело поглядывая на отца, подошла к Юлии Семеновне и прижалась ушком к бедру.

Карл увидел девочку, бросил трубку, вскочил и поднял ее на руки.

— Папа, — спросила Лаура, слегка откинувшись и внимательно рассматривая лицо Карла Краузе, — а почему ты так сидел? У тебя животик болит?

Карл Краузе прижал к себе дитя и рассмеялся:

— Дочь! Давай мы будем топтать эту грязную газету!

И, наступив на «Фолькешер Беобахтер», он стал топтаться на месте, раскачиваясь.

Игра понравилась Лауре, она хохотнула, посмотрела на отца, неудобно наклонилась сверху и, увидав, как он топчется, стала смеяться, закидывая головку.

— Вот вам! — топтался Карл Краузе. —