Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Петровну зарыли мужики из Собачевки. Они же сделали гроб. Незнакомые люди пришли, обмыли, одели, уложили. Явились они сами по себе, каким-то непонятным чутьем, назвали цену, сделали все, что нужно. Павел Кордин попросил только — заколотить гроб сразу. Ольга Петровна была неузнаваема. Несколько старух, незнакомых, невесть откуда взявшихся, каменно смотрели, как главный инженер сел на обломок песчаника, уткнулся лбом в ладони. Старухи хотели было заголосить, заныть, но главный инженер поднял лицо, посмотрел устало, сухо — идите, мол, добрые люди, что вам тут делать?

Он сидел, смотрел на свеженарытую горку серого влажного глея и не думал ни о чем, потому что, о чем бы он ни пытался думать, — все мысли рассыпались неохотно, тоскою, непричемностью к бытию. Могила, старухи эти (почему не уходят?), Баранов, завод, Ольга, изменившаяся за три месяца неузнаваемо, страшно. Все равно — ни идти некуда, ни оставаться…

* * *

— Павел, — шептала Ольга Петровна хрипло, болезненно, — они не прощают счастья…

Он стоял на коленях и всматривался в чужое лицо — серое, изможденное, обессиленное адской болью. Ничто уже не напоминало Ольгу Петровну. Глаза ее, несуразно большие, потемнели неясно, бесцветно, и темень эта придала им уже неземную, какую-то потустороннюю проницательность. Черное пятнышко над посиневшей верхней губой — натянутой, как край прорези, — не было больше родинкой. Оно разрослось, вспухло.

— Павел, — хрипловато говорила Ольга Петровна, и он не слышал, а скорее угадывал странную детскую звонкость вначале слова, звонкость, которая вмиг оборачивалась нежностью.

— Павел, две тысячи… Семьсот тридцать два… Дня… И каждый день — счастье… Мальчик мой… Не Поп… Не Ксендз… Мальчик мой… Я нашла слово… Помните?

— Да, Оленька…

— Оказалось — просто… Господи… Как же вы будете здесь?.. Я оставляю вас в аду… А сама? Павел, не я, вы остаетесь расплачиваться… Простите меня, у меня нет сил… Не сдерживайтесь, друг мой, поплачьте… Поплачьте, пока я жива…

Но Павел Кордин не хотел плакать. Он думал, как похоронит ее — уже не Ольгу Петровну, не Оленьку, а просто ее, потому что Ольга Петровна, Оленька уже умерла. Он не думал, что станется с ним, он и сам себе казался нечувствительным ни к чему.

Кажется, она сказала это еще в самом начале — они не прощают счастья. Он стоял на коленях, смотрел на нее и ждал еще одной смерти, еще одной из множества смертей, составляющих его нелепую и, в общем, никому не понадобившуюся жизнь.

— Павел, — через слово, сбиваясь от боли, сказала Ольга Петровна, — мальчик мой… Я — в своей постели… Сейчас никто не умирает (решилась наконец произнести это слово) в своей постели. Они этого не прощают… Если — в своей постели… Какое счастье, Павел…

* * *

Ольги Петровны не было, не было навсегда — он ощутил сразу, что навсегда. Но лицо ее светилось в памяти: жизнь могла быть радостна, проста и естественна, как радостна, проста и естественна была Ольга Петровна. Но лицо высвечивалось и исчезало, оставляя тоску, неохоту, непричемность бытия, придуманного в бреду и ставшего явью…

* * *

Павел Кордин и Баранов являлись на завод, словно скрываясь друг от друга, оставались ночевать в кабинетах, зная, что находятся рядом, и не смея открыть дверь друг к другу. Диверсия в доменном? Может быть, и диверсия. Враг не дремлет.

Затаенное ожидание нависло над заводом. Как же так? На других больших заводах директора уже разоблачены и арестованы, а на нашем? Уже оказались врагами народа Гвахария, Рухимович, Гурович, Точинский… А Баранов? Неужели наш завод имеет меньшее значение для строительства социализма, чем те, где директора уже разоблачены?

Завод ждал конца своего директора и своего главного инженера. На них смотрели с нетерпеливым детским удивлением. Подчинялись лениво, нехотя, поглядывали к глаза чисто, ясно и только что не спрашивали, почему, мол, ты еще не арестован? Понимали — первым пойдет Баранов — член партии с шестнадцатого года. Главного инженера возьмут потом, он — беспартийный, он — спец, ему всегда везло. И это везение чужеродного, беспартийного, по всем статьям не нашего человека, вызывало к Павлу Кордину отношение смешанное — и удивление, и уважение, и боязнь, и ненависть. Первыми в тюрьму идут коммунисты, первыми оказываются врагами народа коммунисты, первых разоблачают коммунистов, а беспартийные, как всегда, — на потом.

Москва осторожно дышала в трубку, ничего не решала, ничего не приказывала, будто сама чего-то ждала. Иногда оттуда, из трубки, раздавался внезапный крик, мат, будто там кого-то резали, и резаный верещал, чтоб не отбиться, нет, а хотя бы оттянуть нож от глотки хоть еще на минуту.

Баранова уже не звали к проводу. С Москвою разговаривал Шура Говорков. О чем разговаривал — Баранов не знал. Не знал и главный инженер.

Они не звонили друг другу, словно не было дела у директора к главному инженеру. Случайно столкнувшись, они расходились, запирались в кабинетах, бессмысленно перебирая бумаги, графики, технологические карты, и глядели в них пусто, без понятия, как в грамоты, исчерканные загадочными, не доходящими до ума крючками и загогулинами.

А на заводе ждали с детским любопытственным нетерпением конца, и конец этот состоял в том, что вот возьмут Баранова — и дело пойдет на лад, и все образуется.

Павел Кордин ночевал в своем кабинете, чтобы не видеть пустой, без Ольги Петровны, квартиры. Так он, по крайней мере, объяснял самому себе нелепость своего поведения. Но вдруг его потянуло домой.

Кровать, на которой умерла Ольга Петровна, была застелена безучастно, как в общежитии, когда один жилец съехал и ждали следующего. Портрет стоял на письменном столе. Желтая пыль притушила стекло, пыль пыла на книгах, зеленое сукно пожелтело от пыли.

Павел Кордин сел за стол, положил локти, подумал, поднял руку, посмотрел на рукав. Желтая пыль передалась на рукав.

Дверь была не заперта.

Павел Кордин сидел в медлительных майских сумерках, не понимая, что делать. Дверь открылась (шевельнулась ветерком старая газета), Павел Кордин почувствовал резкое облегчение: пришли! Сейчас его возьмут и наступит конец неведению.

Он встал, пошел навстречу.

В передней стоял молоденький рабочий из инструментального.

— Павел Михайлович, — шепнул он, — я боялся к вам… На заводе… Вот — пришел… Домой…

— Входите, — вздохнул Павел Кордин.

— Нет… Пойду… Павел Михайлович, я видел, кто бросил кувалду… Эти — которые по заводу ходят…

— А они вас видели?

— Видели! Один посмотрел — аж тошно стало со страху… Аж блевать захотел… Ну, хоть падай… Я никому не говорил… Страшно… Вам только…

— И не говорите…

— Как же, Павел Михайлович?!

— Ничего уже