Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— На заводе говорят — за диверсию Баранова посадят. И вас…

— Возможно.

— Павел Михайлович, вчера наши ребята смеются — замкнем ломом трансформатор — скорее дело будет!

— Что же им плохого сделал Баранов?

— Ничего! Просто так — для смеху. Чтоб, значит, скорее…

— Чаю хотите?

— Нет, нет, Павел Михайлович, что вы! Я пойду, а то увидят…

— Да, да, конечно. Идите. Идите, юноша.

Для смеху. Для смеху — и чтоб скорее. Что же делать? Бриться. Побриться и лечь спать. Вот здесь, в кабинете. Раздеться, натянуть пижаму. В последний раз выспаться в пижаме. А как заснуть? У Ольги Петровны был морфий. От болей. Сколько же нужно выпить морфию, чтобы не умереть, нет, не умереть, а заснуть? Для смеху — и чтоб скорее.

* * *

Павел Кордин сквозь тяжелый, настороженный, какой-то чужой сон услышал, что кто-то вошел в незапертую дверь. Не спрашивая кто, Павел Кордин поднялся и в раннем рассвете стал небыстро одеваться. Пришли наконец. Но почему не входят? Может быть, не видят куда? Он щелкнул выключателем настольной лампы, продолжая застегивать пуговицы, вывязывать на ощупь галстук. Хорошо, что успел побриться.

— Спишь? — услышал он голос Баранова.

Баранов был пьян тяжело, тупо.

Морфий отстранял Павла Кордина от реальности. Ему казалось, что Баранов снится.

— Ты, Николай Степанович?

— Я… А ты не меня ждал?

— Не тебя.

— Ну да… Я их тоже жду… Сил никаких нету — так жду… А ты, я вижу, раздевался?

— Я думаю, они подождали бы, пока я оденусь…

— Шутишь… Всегда шутишь…

Баранов старательно ровно прошел в кабинет, сел, вытащил из плаща бутылку, поставил на стол. Столовое белое вино поставил, не соразмерив движение, — пыль с сукна метнулась под дном бутылки. Посмотрел на фотографию Ольги Петровны и вдруг рухнул головой на руки.

Павел Кордин никогда не мог бы вообразить, что Баранов способен плакать. Может быть — водка?

— Николай Степанович, что с тобою?

Баранов поднял большое распухшее мокрое лицо:

— Ничего со мною…

И снова посмотрел на фотографию:

— Вовремя она, Павел Михайлович… Поменялся бы с нею… В своей кровати умерла… Ну, что я сделал, Павел Михайлович?! Ну что я сделал, что меня убивают? Плохо работал? Спал по ночам? Жрал в три пуза? И ждут! Все ждут! Рабочий класс, в три господа бога мать! А я какой класс, Павел Михайлович? Я тебе всю жизнь не верил и всю жизнь тебя любил! А водку буду пить напоследок с тобой!

— Почему же — напоследок?

— Не бреши! Не утешай меня! Я ж не скотина все-таки!

— Я не брешу, Николай Степанович. Я сам был в таком же состоянии. А вот вместо них ты пришел, и я, как тебе сказать, почувствовал надежду, что ли…

— Надежду?.. Брат ты мой ненавистный, сколько ж мы с тобою прожили? Сколько ж мы с тобою ругались-обнимались? Сколько раз я в тебя стрелять хотел из нагана и сколько раз душу для тебя рвал? Ты хоть считал? Паша, друг ты мой ситный… А Ольгу твою не хоронил… Разве это порядок?

— Ну что же, Николай Степанович, это можно понять…

— Нельзя, Паша, нельзя! Она не знает, конечно, что Баранов сдрейфил, да я знаю… Сдрейфил Баранов! Забздел! А через что? Ты можешь мне сказать через что? Через партийную принципиальность? Через классовую борьбу? Нет, Паша, нет! Через Шурку Говоркова, вот через чего! Он что — революцию делал? Может быть, он под царским трибуналом был? Может быть, он махновцев обдурил? Может быть, он разруху восстанавливал, сдирая кровь с ладоней? Нет, Паша, нет! Его ж соплей перешибешь! А вышло — нет его страшнее! Выпьем за покойницу, Павел Михайлович! Может, простит меня на том свете…

Павел Кордин послушно принес стаканы, выковырял ножом пробку. Закусывать было нечем, но он вдруг ощутил несвойственную ему жажду к мерзкому зелью, которое почти никогда не потреблял. И еще он подумал — неожиданно, — как обойдется водка с морфием, который все еще притишал вокруг него действительность. Черт с ним! Как обойдется, так обойдется…

— Закусывать нечем, — виновато сказал Павел Кордин. Баранов выпил полстакана, как воду:

— Моя Клавдия и не знает, что нету Ольги Петровны…

Павел Кордин выпил, не чувствуя ни крепости, ни мерзости питья.

— Теща как знала, — говорил Баранов, — приезжай, приезжай, пацана привези, скоро черешни будут… Какие там черешни, Павел Михайлович! В марте месяце? В апреле?.. Как ты думаешь, Павел Михайлович, знает он?

— Кто?

— Товарищ Сталин.

— А ты как думаешь?

— Страшно мне думать…

— А мне — не страшно?

— Скажи… Я тебе как Богу верю…

— Знает, Николай Степанович.

— Что ж он — с Шуркой Говорковым социализм будет строить? Не может быть, чтобы знал, Паша, не может быть… Смысла жизни нету тогда… А коли знает — должен спохватиться… Не сегодня завтра…

Он долил себе, посмотрел на полный стакан — пить, не пить. Поставил рядом с бутылкой, думал, мучительно морщась. И вдруг тихо, трезво:

— Дуй отседа, Павел Михайлович. Дуй прямо сейчас…

— Куда?

— Куда-нибудь… Мастером в Магнитогорск, бригадиром на разрез в Казахстан… Подальше… На Сучане у меня дружок Вася Семенов… Шахта маленькая, незаметная… Хоть начальником вентиляции…

— А ты?

— Что — я… Я это все затевал, мне и расхлебывать…

Павла Кордина поражали внезапные прозрения Баранова, прорывающиеся очень редко сквозь железную несокрушимость его убеждений.

Он помолчал и спросил:

— Николай Степанович, а ты знаешь, кто воздуходувку испортил?

— Знаю, — вздохнул Баранов, — они же и испортили… Мне Говорков сказал. Да так сказал, что я, должно, поседел от страха… А ты откуда знаешь?

— Парень один сказал… Приходил тайно…

— Ну да… Весь завод знает кто, и весь завод ждет, чтобы за это — Баранова. Что же это, Павел Михайлович, Паша… Говорков говорит — с воздуходувкой вентилируется вопрос. Партия решит, кому за нее отвечать.

— Так и сказал?

— Он не так еще сказал… Павел Михайлович! Кто будет командовать заводом?!

— Найдут… Партия решит…

— Вот оно — твое ехидство! Вот за что тебя давно кончить надо!

— Так ведь и Говорков так говорит.

— Говорков… Я как вспомню все твои ехидные слова — вроде ты это все затевал в насмешку, людей топтать, в рожи плевать… А затевал не ты — я! Что же это, Паша? Для тебя — шуточки, для меня — жизнь, а конец один…

— Погоди. Новый секретарь горкома. Мало ли…

— А, — слабо махнул Баранов, — он и подпишет ордер… Пойду я… Домну не закозлили, и на том спасибо…

Солнце