Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Командир дивизии полковник Петренко ночью был в батальоне, был с командиром полка подполковником Гнесюком. Старые солдаты понимали: перед кровью пришел. Пришел накануне жизни и смерти. Поэтому, в нарушение устава, старые солдаты то делали вид, что отдыхают, не видят, кто явился, то открыто, безбоязненно кивали, как равному, — проходи, мол, чего стал, окоп тесный, не засти. Старые солдаты не думали, а только чувствовали, что они нужны полковнику, а полковник им в данный момент не нужен, потому что тайна разгадана, и смерть — за бруствером. Они чувствовали, что нужны полковнику, как его собственная полковницкая жизнь, и что полковнику надо, чтоб они остались живыми хоть на час, хоть на минуту дольше, потому что от этого будет зависеть — правильно или неправильно нарисован на карте номер батальона.

— Сидите, хлопцы, сидите, — бормотал Петренко, — ну, как тут у вас?

— Тепло, не дует, — сказал новенький из пополнения.

Полковнику, должно быть, понравилась шутка. Не разглядев в темноте, он спросил:

— Кто такой?

— Сержант Лягушкин!

— Молодец… Воевал?

— Так точно. Ранен под Батайском. Четыре месяца в госпитале.

— Я тебя запомню, Лягушкин… Я тебя запомню, родной…

— Было б что помнить, товарищ полковник, — негромко сказал Лягушкин.

Полковник Петренко не ответил, сунулся было дальше по тесному окопу и вдруг обернулся:

— Лягушкин… Ты с каких мест?

— С Донбасса… Шахта двадцать один-бис…

— А батя твой на той войне воевал?

— Так точно… Батю в шахте раздавило в тридцать первом году. Пятилетка в четыре года… А «Георгиев» его мы в торгсин снесли.

— Знал я твоего батю… Воевали вместе в Карпатах… Против Макензена… Правильно… Четыре «Георгия» у него было…

И пошел не оборачиваясь, а за ним комполка, комбат и начштаба.

— Как это — «бис»? — спросил в темноте кто-то.

— Шахта «бис» называется, — сказал Лягушкин.

— Бис… Бис… Может, ты сам — бис? Торгсин… Георгии… А сам — живой…

— Покудова — живой, а там — посмотрим. К обеду выяснится.

— Почему это — к обеду?

— Что же ты, дура-голова, не видишь, что через час-два все начнется?

* * *

В два часа пятнадцать минут пятого июля было тихо, так тихо, как бывает только на войне.

Бурьяном заросла непаханая земля, бурьян уходил в летнюю душную темноту, и из него, как дурные, как непричемные, как нездешние, попискивали ночные птахи, не ведающие смерти, а ведающие одну природную заботу— жить на свете. Жить хоть час, хоть минуту, но — жить, жить, жить…

В два часа пятнадцать минут было еще темно, но рассвет уже как бы готовился наступить, развеять темноту, обозначить пространство, дать человеку видеть, что перед ним. Дать человеку видеть колы, опутанные проволокой, на которой для верности навешаны пустые консервные банки, чтоб гремели, если проволоку эту зацепить. Но никто не цеплял проволоку в два часа пятнадцать минут пятого июля.

Полковник Петренко и подполковник Гнесюк ушли из батальона час назад. Должно быть, здесь, в батальоне Суровцева, командир дивизии и видел свой главный ход: задержать накапливающуюся лавину неприятеля, заставить растечься по фронту дивизии, поредеть, потыкаться в другие места, поискать слабину. Полковник Петренко сказал, уходя, не по-уставному:

— Миша… Сынок… Придержи… Хоть полдня придержи…

Они привыкли к темноте и видели глаза друг друга.

— Афанасий Васильевич, — начал было капитан Суровцев, но Петренко перебил:

— Знаю, капитан, знаю… А вдруг… Мало ли…

— Есть, — тихо сказал капитан Суровцев.

Они понимали друг друга. Там — высоко-высоко, в штабе фронта, должны были думать об упреждающем ударе, должны были, не могли не думать. Может быть, звонили еще выше — в недосягаемые небеса, в самое Ставку: надо нанести упреждающий удар, надо, надо.

Но — мало ли? А вдруг не будет упреждающего удара?

Но не только командир дивизии и комбат понимали друг друга. Нет тайн в предрассветной военной тишине.

— Товарищ комбат, — сказал Лягушкин, когда начальство ушло, — товарищ комбат… Огоньку бы в самый раз, огоньку…

Было тихо, оглушительно тихо. И птахи возились в бурьяне.

За спиною капитана Суровцева накапливалась его собственная жизнь — короткая и длинная, не разберешь какая. Вчера еще был жив отец, а прошло уже шесть лет. Нина Васильевна писала письма, и всякий раз, читая ее письма, он вспоминал, как отец, смущаясь, сказал незнакомой молодой женщине:

— А это — Миша…

Что сказала на это Нина Васильевна, он не помнил, но помнил смущение отца и свою снисходительность, как будто отец был нашалившим мальчиком, которого надо простить.

А что еще было за спиною? Еще был Павлов, враг народа Павлов, который взял его к себе адъютантом, произвел в капитаны и в ночь на двадцать второе июня отправил в Брест — осмотреться и не болтать. Он не болтал. Он осмотрелся. И вывел из окружения девяносто шесть побитых, сникших, растерявшихся людей, вернув им воинскую стать.

Это было очень давно, все было очень давно. Ему уже двадцать восемь лет (скоро будет), а война к его дню рождения еще не кончится. Впереди — шесть колов заграждений, опутанных проволокой, на которой должны позвякивать (почему не позвякивают?) пустые консервные банки. Афанасий Васильевич сказал: продержаться хотя бы полдня. А Лягушкин сказал: огоньку бы сейчас в самый раз. Сержант Лягушкин и полковник Петренко понимают положение батальона правильно. Знают ли об этом в штабе фронта?

Полдня, полдня, полдня… Батальону придали две противотанковые батареи… Полдня, полдня, полдня…

И еще было за спиною капитана Суровцева то, что никак не вмещалось в эту тишину, окостенившую ожиданием всех… Подполковник Гнесюк сказал тогда: венчается раб Божий. Он шутил, радовался успеху полка. А потом все ушли и оставили капитана Суровцева вдвоем с санинструктором Горпиненкой. Они оставили их вдвоем, как сговорившись, как выполняя приказ, хотя никто и не думал, что так вот вдруг — возьмут и оставят. Взяли и оставили для великого повода, перед которым война чужеродна и нелепа. Они оставили их, чтобы они были вдвоем, только вдвоем среди столпившегося, развороченного, открытого для всех — без окон и дверей — мира.

Это не была страсть. Это был покой обретения, природного права друг на друга, естественного, как тихая ночь, в которой шорохи и звуки возникают сами по себе. Пели бы Судьбе было угодно не разлучать их, они не знали бы ничего, кроме своего единства, и единство это было бы для них безбрежным миром, в котором все свое, а больше ничье.

Он зачем-то дал Насте письмо Нины Васильевны…

— Огоньку бы, капитан, огоньку!

Все готово, чтобы начать те самые