Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

…Голодные, вываленные в весенней грязи, отчаявшиеся от непонимания — где они, они упорно пробирались назад уже третьи сутки, и Чернецкий подумывал, не спишут ли их в штабе.

Немец (язык) полз покорно, смирившись с судьбою, и, если бы не реальность, Чернецкий удивился бы: они теперь разговаривали с пленным как единомышленники, объединенные единой задачей — выжить, обойти смерть, обползти, добраться до конца. Пленный не врал, пленный пытался помочь Чернецкому разобраться: где они? Чернецкий забывал, что говорит с ним на немецком языке.

Утром, на рассвете четвертого дня их заметили с обеих сторон. Их засыпали минами, и почему ни одна мина не сделала им вреда, никто не задумывался. Они отлеживались весь день в воронках и думали только о ночи, которая, может быть, наконец спасет их. Какая часть впереди — Чернецкий не думал. Вельхер регимент позади— не думал немец. Он выплевывал землю, набившуюся в рот, скрипел песком:

— Хитлер… Шталин… Кригерн… Шайсе…

И — плакал.

Сидоренко, лежа рядом с ним, шептал сочувственно:

— Не плачь, фриц… Скоро дома будем… Каши поедим…

Всем так хотелось дожить…

124

Фронт уже перешагнул старую границу и приближался к новой, установленной по довоенному договору с Германией.

В маленьких польских местечках стояли чистенькие домики, торчали, пальцем в небо, костелы — будто не было войны, а между тем места эти были самые военные испокон веку.

Поляки ходили тихо, не говорили, помалкивали, Иванов пытался разглядеть в изголодавшихся, осунувшихся стариках прежнюю стать панов поручников и мысленно примеривал на них мундиры и конфедератки. Ему почему-то казалось, что все поляки были военные. Может быть, его воображение кормилось из одного источника: из стихов Маяковского, который называл Польшу географической новостью и описывал звон шпор как основной звук, раздающийся в этой стране.

Хозяин домика, где стоял Иванов, был стар и медлителен. Серые глаза его холодели учтивой неприязнью. Он называл Иванова «пан капитан», хотя Иванов был только старшим лейтенантом. Иванов знал, что хозяин это знает, и его раздражала холопская, как ему казалось, нарочитость старика. Но он ошибался. Поляк был умен. Он повысил на один чин своего постояльца, чтобы сделать приятное совдеповскому комиссару, которого презирал, но от которого зависел. Один чин — это немного. Это ровно столько, чтобы выразить уважение, скрывая ненависть.

Однажды Иванов услышал, как поэт Валя Щеглов, лейтенантик из дивизионки, агитировал поляка полюбить Красную Армию:

— Мы — армия трудящихся! Рабочих и крестьян! У нас каждый солдат может стать генералом!

— То так, — мягко кивал хозяин, — то так… Я видел ваших генералов… То так, пан поручник… Каждый… Каждый…

Чернецкий принес новость: было покушение на Гитлера. Гитлер остался жив — палец ему оцарапало, что ли.

— Мазилы! — закричал Иванов.

Чернецкий хмыкнул, ничего не сказал.

Хозяин вдруг разговорился:

— Пан капитан… Пшеклёнты немец даже убить как следует не умеет…

— Ну, положим, убивают они очень умело.

— То — людзи, жолнежи… А Хитлера — не могут. Если бы его убили — был бы покуй, пан капитан, покуй для руських, покуй для самих немец! Еще не вся крэв вылита, пан капитан…

Серые глаза хозяина были искренни, в них исчезло учтивое недружелюбие.

— Мы освободим Польшу, — сказал Иванов, — Польша будет свободна.

Глаза хозяина похолодели учтивой улыбкой:

— То так, пан капитан. Теперь (он подчеркнул это слово) вы освободите Польску… И Германию освободите… И всю Европу… Так ест…

По случаю покушения на фюрера устроили выпивку. Были: Валя Щеглов, Гурский, Иванов, потом пришел Чернецкий.

Валя Щеглов написал стихи, которые Гурский не дал в номер и вообще посоветовал выкинуть. Гурский не был особенно общительным. В компании дружелюбно улыбался, будто знал больше других, и эта его манера была неприятна.

— Почему ты не напечатал Валькины стихи? — спросил Иванов.

— Слишком хороши для дивизионки, — улыбался Гурский.

— Марк! Брось ты свои еврейские штучки! Стихи как стихи! Немцы сами начинают понимать, что Гитлера надо ликвидировать! Чем плохо?

— Какие немцы? — спросил Гурский.

— А тебе надо — какие?

— Мне надо, чтобы это были коммунисты. Вот когда его будут убивать коммунисты — я напечатаю.

— Марк, ты подумай. Антифашистское движение набирает силу! Даже в штабе Гитлера!

— Пусть набирает — я ничего не говорю. Вот — наберет, тогда будет указание, как быть. Не надо самодеятельных всплесков. Пусть Валентин Щеглов пишет про девушку, которая его ждет не дождется. Это у него выходит складно. Бойцы переписывают такие стихи. Жди меня, и я вернусь, только очень жди…

— Я не писал такие стихи! — возмутился Щеглов.

— Напрасно. Мог бы и написать. Всем хочется, чтоб ждали, и всем хочется вернуться. И всем хочется, чтобы убили Гитлера.

— А тебе не хочется?

— И мне хочется. Давайте выпьем по этому поводу… Валя, слабенькие стихи…

— Товарищ старший лейтенант, — официально вытянулся Щеглов, — вы можете не печатать, но издеваться я не позволю! Я — русский офицер!

— Приношу вам извинения, товарищ лейтенант, — дружелюбно сказал Турский. — Я показывал ваши стихи полковнику Дроботову. Он не счел их ни слабыми, ни сильными. Он сказал — не надо. Вот когда мы сами пристрелим— тогда и будем стихи писать. А я подчинен начальнику политотдела.

— Марк, ты — сухарь, — сказал Иванов.

— Разрешите идти? — подчеркнуто строго спросил Щеглов.

— Валя, — тихо сказал Турский, — сядь… Ну, убили бы Гитлера и — что?

— Как что?! — сел Щеглов.

— Вот именно — как… Пришло бы новое правительство и предложило бы мир. И что бы вы стали делать с этим миром, ребята?

— Подписали бы! — неуверенно сказал Щеглов.

— Правильно. И мы остановились бы. Германии сейчас только этого и нужно. Мы еще не вошли в ее пределы. А нам надо в Берлин, ребята, в Берлин! Вы посмотрите на нашего хозяина — он опечален, что Гитлера не пришибли, еще больше лейтенанта Щеглова.

Вошел Чернецкий, сел, налил себе из фляги, выпил, закурил:

— Ну что, гуманисты, врачи-общественники?

— А иди ты!..

И рассказал о споре с Гурским.

— Ваня, надо делить Европу, — улыбнулся Чернецкий, — понимаешь? Приехать в Берлин раньше союзников и — делить. Этому — дала, этому — дала, а этому — не дала. Другого случая в истории не будет. Так что пускай фюрер пока мажет пальчик йодом…

— Но сколько еще крови прольется! — закричал Щеглов.

— Много, — снова налил себе из фляги Чернецкий.

125

Когда-то, еще в Кракове, Злата Зиновьева была пересмешница, изображала самое себя: «А мой-то — все в политику, в политику, не знаю, откуда и дите-го взялось!»

Это происходило в другой жизни, от которой у Юлии Семеновны