Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Гудзь живой. Немцы боялись чахотки, в хату не входили. Дядька Федор просил позволения сжечь хату — и дело с концом. И может быть, действительно, спалили бы, но — все обходилось.

А дядька Федор хватал немцев за полы — показывал на Гудзеву хату. Немцы были новые, незнакомые, они отступали, торопились, было им не до коммуниста.

Но один небольшой офицер все же приказал двум солдатам сходить поглядеть.

— Ти ест сволотш, — сказал он дядьке Федору, и дядька Федор засуетился с приятностью, понимая, что офицерик этот уважит, кончит Гудзя.

Солдаты вошли в хату.

На столе находился открытый маленький гроб, в котором лежал ребенок. Две девчонки тихо, тоскливо плакали у стола, всхлипывая. Дядька Федор метнул рукою в темный угол, где на лавке под тряпьем помирал Гудзь:

— Коммунист!

Немцы не слушали его, пошли в дверь, но дядька Федор кинулся за ними:

— Коммунист! Брешет! Говорит, чахотка, а — живой! Коммунист.

Он кричал исступленно, немцы заговорили по-своему, но уже на улице. И вдруг подошел тот самый офицерик, который послал их. Офицерик что-то закричал им, они потоптались, вздохнули, вернулись в хату и выволокли Гудзя. Гудзь не упирался, ноги сами не держали. Солдаты отпустили его, он упал мешком. Слабость была сильна в Гудзе, он упал без страху, а как бы с облегчением, что опять — лежит.

Офицерик подошел ближе, вытащил из кобуры на пузе парабеллум и выстрелил Гудзю в голову.

— Ти ест сволотш, — сказал он дядьке Федору, засовывая парабеллум обратно, — ти есть русиш свинь, гавно…

И вдруг снова вытащил пистолет и выстрелил в дядьку Федора, но нарочито, повыше, чтобы только попугать.

Немцы эти ушли часа через два. Константиновна оказалась пустой, ничьей. Бабы заголосили над убитым Гудзем, над сыночком его. Досок для большого гроба не было. Гудзя завернули в тряпье, под которым он так долго умирал, обернули мешком то, что осталось от Гудзевой головы, и понесли на погост хоронить рядом с сыночком.

Ольга с Нюркою не плакали, а как-то чудно всхлипывали и все обнимали друг дружку, будто боялись — растащут.

Дядька Федор тоже хоронил, кричал, чтоб все слышали:

— Немец и меня стрелял! Не попал, окаянный!

И крестился на похилившиеся кресты.

В башке у дядьки Федора щелкнуло что-то несусветное, спасительное, как ему казалось, перед лицом меняющейся власти, Первым делом, немцы в него стреляли, это все видели. А вторым делом — Гудзя с его руки пристрелили как беглого врага народа, и теперь он каждому скажет, что обдурил немцев, а то, что Гудзь — враг народа, можно проверить в энкавэдэ.

Константиновна пустовала без войны два дня.

Дядька Федор кушал кашу, когда в хату вошел старшина Сидоренко в мятых погонах, отчего дядька Федор даже не понял, кто перед ним — будто бы фельдфебель, а на чепчике — звезда. Эти погоны и вовсе подбодрили дядьку Федора. Он встал в готовности что-то сказать, а чего, сам еще не знал. Бабы вошли в хату, а с ними старшенькая Гудзева Олька. Бабы загалдели — вот он, душегуб, староста, он немцам наших выдавал!

— Ты на колени становись перед народом, шкура, — тихо, почти что ласково сказал Сидоренко.

Дядько Федор встал на колени. И тут он увидел в руке у Ольки наган.

— Стреляй, — ласково говорил Сидоренко, — стреляй, дура. — Мсти за отца родного…

Олька держала наган двумя слабыми ручонками, делая, как велят. Она давила на крючок этот, выставив наган далеко от себя. Сидоренко улыбался:

— Силенок маловато…

Стоя на коленях, молитвенно сложив руки, дядька Федор тоже попытался шевельнуть побелевшими губами. А Олька давила и давила этот крючок двумя пальчиками и даже высунула кончик язычка от напряжения. Сидоренко протянул было руку — погладить ее по голове: очень смешило старшину, что девчонка эта, вроде бы уже и не маленькая — лет шестнадцать есть, — так ослабела под голодной оккупацией, что не может совладать с простым делом.

Дядька Федор опустил руки. Белые губы в бороде шевельнулись наконец: должно, пошутят и отпустят…

Но едва Сидоренко дотянулся рукою до нечесаной Олькиной головы, выстрел дернул Ольку назад, наддав по рукам. Наган выскочил, и дядька Федор качнулся с колен и стукнулся о земляной пол деревянной головою, как поклонился в ноги.

Боль резко влетела в Олькины уши. Она ничего не поняла, кроме боли, и вдруг дернулась от трупа (вмиг догадалась, что — труп), схватила свои нечесаные волосы и побежала без дороги, ни на что не глядя, крича страшно, нечеловечески:

— А-а-а-а…

Сорок четвертый год

 123

Генерал сказал, не глядя на старшелейтенантские погоны Чернецкого:

— Вот что, капитан, задача будет не шаляй-валяй.

Это был аванс. Чернецкий ощутил впервые за всю войну тошнотворный страх: он опасался своего немецкого языка — вдруг начальство вздумает послать его в немецкий тыл. Он знал, что немцы разоблачат его сразу. Было в его немецком языке что-то такое, что выдавало его. Генеральское «не шаляй-валяй» тоже настораживало — будто прежние задания, от которых при воспоминаниях холодело на душе, были «шаляй-валяй».

— Садись. Надо перебраться в тыл фашистам.

Волосы шевельнулись на затылке Чернецкого. Генерал как будто сам ощутил это шевеление и, наконец, пристально посмотрев во внешне спокойное лицо вновь произведенного капитана, сказал:

— Группа. Выберешь сам.

Чернецкий думал лишь о том, чтобы на лбу не выступил пот, как с ним бывало иногда, когда опасность оставалась позади. Группа — это хорошо, это — обычно.

— Все, — сказал генерал, заметив выступивший все-таки предательский пот, — дается вам на все про все три дня. Надо взять одного немецкого человечка, который возит пакеты. С пакетом и непременно живого. Ясно?

— Так точно. Разрешите спросить.

Генерал не любил вопросов:

— Ну…

— Если выйдем назад не на нашу оборону… К соседям…

— Разумно. Это предусмотрено.

— Если не уложимся в трое суток…

— Уложись… Уложись, капитан… Лично тебя прошу — уложись. Платок есть у тебя? Лоб вытри. Уложись, Витя, уложись, сынок… Детали объяснит Балашов. Бери кого хочешь сам!.. Вернутся не все… Но язык должен быть живой… Ясно?

— Так точно. Разрешите идти?

Командир разведроты Саша Пирог спал, когда не бывал в разведке, но зато, когда бывал в разведке, — он не спал.

Чернецкий разбудил его:

— Саша…

— Знаю, — не открывая глаз, сказал Пирог.

— Чего они агентуру не пошлют? — глупо спросил Чернецкий.

— Гуцулы, — объяснил Пирог, не открывая глаз, — режут агентуру. Надо ни с кем не кантоваться. Немцам здесь спокойнее в смысле партизан. Первый решил толково. (Открыл глаза, потягиваясь.) Сидоренко возьми — он ножи кидает в яблочко…

Саша Пирог