Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

победили не через то, что Маркс набухтел Ленину за мировую революцию… А через то, что Сталин надел погоны, дал ордена и теперь мы будем жить как люди, а не как колхозники…

130

Вызванный Дроботовым восстанавливать народное хозяйство, Иванов прибыл в областной город.

Иванова поселили в небольшом домике, в котором жили парализованная старуха, ее дочь Валентина и внучка Серафима. Старуха была гремлива, нерадушна. Она с постояльцем и не говорила — Иванов побаивался ее. Зато Валентина, тощеватая, энергическая особа лег тридцати пяти, не оставляла жильца своим вниманием. Муж ее был убит еще в сорок первом году (получена похоронка), сын же был взят в военное училище в конце прошлого года и вот — ни слуху ни духу.

— Вернется, — опускал глаза Иванов, — какого он года?

— Так — двадцать седьмого…

— Вернется! Он и воевать-то не успел! Когда же вы успели родить? Вы такая молодая…

— Видите — успела…

Когда Валентина говорила о муже, на глаза ее набегали слезы. О сыне же она не плакала. Должно быть, неизвестность не ввергала ее в отчаяние, а, наоборот, теплила в ней надежду.

— Чего же он не пишет? — спросила она.

— Напишет… Занятия, наверно… Военная подготовка… Война кончилась — куда ему спешить…

Предположения постояльца подбадривали семейство. Старуха ворчала:

— Вернется — я его костылем, костылем…

— Пускай бы только вернулся… Иван Егорович говорит — подготовка у них долгая… Он и не воевал… Хоть бы так, Господи…

Авторитет Иванова поднялся и окреп от этой пустой лжи. Он слушал своих хозяек и вспоминал Петра Кривошеева (жив ли Петр Кривошеев?). «Мотыльки», — говорил Кривошеев про младшеньких лейтенантиков. Проходила тогда колонна, действительно, одни семнадцатилетние пацаны. Из школьных воротников торчали шейки, как стебельки, на которых покачивались лобастые детские головы, припечатанные пилотками. Шинели, затянутые брезентовыми ремнями, пузырились на спине, на груди, на задах, и сукно казалось толще, чем было на самом деле. Кирзовые голенища болтались ведрами вокруг ног. Но шли бодро, весело, судя по всему, шли побеждать — шли горласто, охотно, безотказно.

Кривошеев вздохнул, сказал:

— Во, идут… «Гремя огнем, сверкая блеском стали…» Мотыльки… Командиры взводов… С утра до вечера — век мотылька…

— Да не каркай! Ты же целый?

— Я другое дело. Я — завороженный. Между прочим, в меня пуляют два года десять месяцев и восемь дней.

Заткнули, наверно, какой-нибудь прорыв военным училищем.

Иванов ездил по районам, присчитывался, много ли молодежи, какая нужна помощь в восстановлении комсомола. Ездил он на трофейном мотоцикле. Мотоцикл этот знали все пацаны. Возвращался он запыленный, усталый, и это особенно действовало на Валентину. Она ему грела воду — мыться.

Но авторитет Иванова был крепок еще и тем, что работает он в обкоме партии — не раненый, взятый с фронта, надо думать, неспроста. А когда он отдал свои иголки, чтоб отдариться, Валентина глянула на него с восхищением:

— А не можете ли вы, Иван Егорович, достать каустики?

— Какой каустики?

— Ну, мыло варить. Каустической соды. Сейчас многие мыло варят. А я рецепт знаю — мраморное…

Да, да, для мыла нужна каустическая сода — это он вспомнил из довоенных лекций по химии. Какая же у нее формула?

— Попробую, — неуверенно сказал Иванов.

— Вы хозяйственный, — с тем же восхищением вздохнула Валентина, — Такого мужчину в доме завести — только мечтать можно! Я бы за вас Симку отдала — не сморгнула бы!

И рассмеялась застенчиво. Иванов тоже рассмеялся:

— Найдет себе… Она еще молодая…

— И не говорите, Иван Егорович! Какая она молодая! Я сама семнадцати лет родила! Была моложе Симки!

Бурная фантазия толкнула было Иванова в воображение: жениться на простой девушке, ходить на работу, обзавестись хозяйством, мыло варить, что ли… Но вообразить мрачноватую, пышную, диковатую Серафиму в качестве своей жены не помогала ему даже фантазия. Серафима работала в швейной мастерской, бегала после работы на танцплощадку, времени для самообразования у нее не оставалось. Когда же ее поднимать до себя? Иванов увидел, что даже пошутить над своими толстовскими фантазиями было не с кем. Нет, надо требовать у Дроботова жилья, а не даст — в Москву.

Да и даст — все равно в Москву. А что в Москве? Насти там для него уже нет (хотел было вообразить себя чужим папой). Бурное воображение вспыхивало на пустом месте и уныло сникало, столкнувшись с реальностью.

А Валентина говорила старухе, какой он хозяйственный и скромный. На Симку — ноль внимания. И никого у него нет, а он молодой и стонет по ночам.

— А ты откель знаешь, что он стонет?

— Как же ему не стонать, мама, подумайте сами! Он же молодой и здоровый! Я бы за него Симку отдала! Пускай бы будь как будет — свадьба все покроет!

— Пущай и не думает, и не мыслит, — гремела старуха, — вот женится законно — пущай хоть ложкой хлебает… А коли стонет — сама ему дай, не смылится…

— Что вы такое говорите, мама!

Иванов не слышал разговора, но чувствовал к себе особенное внимание. Сначала он отнес его на счет иголок (десять тысяч, если инвалид не врал!), потом на счет обещанной соды, а потом пошел к Дроботову требовать жилья. Дроботов обещал.

131

Иногда во сне к Катерине Дементьевне являлся отец и тихо был, не произнося ни слова, и даже не всегда она его видела. Она чувствовала, что он есть, и испытывала детское счастье. В тяжкие дни, когда и явь в истерзанном, помрачненном усталостью мозгу уже походила на сон, Катерина Дементьевна бодрила себя возле окровавленного операционного стола тем, что вот-вот еще немного и можно будет упасть, сваленной сном хоть на сорок минут, хоть на полчаса и — явится отец, тихо побыть. Лапидуса она видела тоже. Он не кашлял, был чист, худ, прозрачен, как в гробу. Но он говорил, а что говорил — Катерина Дементьевна не могла вспомнить.

Однажды они явились оба, и Лапидус весело сказал: что же ты нас не познакомила? Она очнулась в испуге и уже наяву успокоилась: Исаак шутил, она их познакомила! Она вспомнила, как они говорили что-то о Священном писании. Лапидус вспоминал своего меламеда, который дрался линейкой. Это Катерина Дементьевна помнила, а о чем говорили — забыла.

После гибели капитана Суровцева она держала Настю при себе, а потом отправила в Москву, когда не было еще особенно заметно, но поясница у Насти уже набирала полноту. Никогда не рожавшая и не беременевшая, Катерина Дементьевна с печалью смотрела на девчонок, забрюхатевших в этом аду, и, кого могла,