Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

У Дроботова была своя цена кадрам. Истинные фронтовики, к каковым он причислял и себя, ценились им особо, хотя день за днем Никанор Тимофеевич убеждался, что работники они никудышные.

Переждавшие войну на брони инструкторы, отсидевшиеся за спиною героев, вздохнули девятого мая, расправили необозначенные орденами пиджачные свои груди, и лица их залоснились так, будто никакой войны не было и не могло быть. Конечно, они отсиживались и, конечно, потребляли пайки — кому какой полагался — и, ясное дело, дрожали истинным страхом, когда подходил к концу срок брони. Но за четыре года смертей, бомбежек, расстрелов, голода и холода они приноровились к жизни подспудной, неявной, окольной, двусмысленной — неведомой никакому герою фронтовику.

Сам Никанор Тимофеевич, явившись поднимать разрушенное, разваленное, истребленное войною хозяйство, почувствовал, будто вокруг него — податливая вата и обложен он этой ватой, плотно, непреодолимо. Были среди кадров его люди, забронированные от первого дня войны, сохранившие себя, прокормившиеся кое-как, осилившие эвакуацию. Их Никанор Тимофеевич называл про себя запечными, не уважал с первого взгляда, едва глянув в их личные дела. Были среди кадров его инвалиды первого года войны — кто без руки, кто без ноги, кто контужен, у кого ребер не хватало. Были инвалиды второго года и третьего. Но, к огорчению своему и удивлению, Никанор Тимофеевич отмечал, что чем позже воротился фронтовик, чем больше было на нем орденов-медалей, тем меньше он годился для этой работы.

Фронтовики держали запечных в испуге, грозились вывести на чистую воду, обещались проверить, по какой причине дадена была им бронь, писали во все концы и в самое Москву, поднимали шум — пора, мол, кончать с бюрократизмом, за что, мол, воевали. Кричали запечным, горя справедливостью: а ты там был? То есть — на войне.

Из Москвы досадливо отписывались — разберитесь на месте, вразумите, дайте понять, что и в тылу нужны были люди, не только на фронте, и что не было бы тыла — не было бы победы.

Никанор Тимофеевич по первым неделям не понимал, как быть. Но вскоре увидел, что в доносах этих, в разбирательствах обретались будни — квадратные метры жилья (где его взять?), обиды по должности (где их набрать, должности эти, чтобы всем хватило?). И еще он увидел, что инвалиды первого года шумели меньше потому, что уже успели обжиться и что между бывалыми фронтовиками тоже не все было гладко, потому что самыми недовольными оказывались последние, свеженькие, прибывшие в разрушенный тыл ни на что.

И еще увидел Никанор Тимофеевич, что как раз запечные и оказались теми работниками, на коих и следовало рассчитывать. Потому что жили они не мечтою приобрести, а страхом не потерять. Они были молчаливы, услужливы, немногословны, говорили не все, что знают, а лишь половину, и Никанор Тимофеевич Дроботов понимал помалу, что не бесстрашием героев, но тихостью трусов держится крепость государства…

Иванов признался Родионову, что хочет в Москву,

— Что же ты с пустыми руками поедешь? Надо чего-то привезти.

— Что же я привезу?

— Ну, работник с тебя никудышный. Держит тебя Дроботов по старой памяти. Вот надоест ему и — нету тебя.

— Да я это знаю.

— Знаешь, а выводов не делаешь… Давай я тебя в бригаду включу — в Сталинград поедешь, там восстановление началось. Будем опыт перенимать. Сталинград, Ваня, великое место — вершина политики. Война выиграна в Сталинграде, и восстановление разворачивается в Сталинграде. Город-маяк, понимаешь? Не зря он носит имя товарища Сталина. Мы движение начинаем: быть, как сталинградцы! Будешь участвовать в составлении доклада, а там, глядишь, и — в Москву…

Иванов уже не испытывал ревности к Насте, забыл Варю, но рисовал в своем воображении сестру Чернецкого, не зная, жив ли Витька, а если жив, то — где он. Однажды он достал Настин талисман, рассматривал его долго, нашел невидимую щербинку на ребре. Круглячок этот прятал он в кожаной обложке партбилета.

Юлия Семеновна написала ему, что Лаурочка вернулась из эвакуации с дядей Павлом (какой еще дядя Павел? Ах, да! Этот странный старик, материн приятель!), а он не мог даже вообразить свою сестру, которую видел в последний раз, когда ей было восемь лет, нет — девять лет, а сейчас уже не меньше шестнадцати (подумал о Серафиме).

* * *

По вагонам поезда, в котором он ехал в Сталинград, ходили инвалиды и просили — нет, не просили, требовали — милостыню. Они требовали так, будто, наконец, достигли права на что-то недоступное другим. Они отдали за это право руки, ноги, лица. От них разило перегаром. Они пели бездарные песни хриплыми голосами, которые были их неоспоримым достоянием — ключом, которым они отпирали свое право на глазах у всех.

Иванов вспомнил старшину и зингеровские иголки. Где он сейчас, тот старшина? Нет, он не ходит по вагонам. Он лупит костылем, распихивая тех, кто отсиделся, пока он воевал. Может быть, он сейчас председатель колхоза, может быть, мастер цеха в своем Мариуполе. Он побираться не станет.

— Работать надо, — услышал Иванов.

— А ты там был, падла? — немедленно заревел инвалид и поднял костыль.

— Я там был, — спокойно ответил сосед по купе и слегка шевельнул протезом, заменявшим правую руку.

— Браток! — немедленно сбавил крик инвалид. — Ну дай червонец! Покажи им, гадам, фронтовую дружбу!

— Иди отсюда, — отвернулся к окну человек с протезом.

Инвалид послушно отступил, расплывшись улыбкой:

— Все, начальник… Все…

— За что вы его так? — спросила какая-то бабка.

— У него руки целы… И харя — за год не обсерешь…

— Но он же пострадал…

Человек с протезом вздохнул, ничего не сказал.

Пассажиры были не то чтобы за инвалида, но явно не за этого пассажира в чистеньком пиджачке, подпертом искусственным правым плечом.

В Сталинграде толклось немало представителей из разных мест. Должно быть, движение — быть как сталинградцы— возникло во многих головах, и все ожидали, кому укажут быть инициатором нового патриотического движения.

Иванов ходил по бывшему заводу. Над развороченными, разорванными, разбитыми остатками чего-то разумного, изувеченного дикой злорадствующей силою, ликующим безумием болтались на длинных стрелах новенькие красные магнитные краны. Краны были похожи на опрокинутые блюдца, но содержимое не вываливалось из них, а, вопреки мыслимому, сыпалось из нагроможденного хаоса вверх, прилипая к доньям. Обрывки, обломки, ошметки ржавого металла, как жухлые листья, подскакивали к магниту, клацали, стучали, прибиваясь плотно, свисая неаккуратными куделями, влеклись над скрученными опорами, над завитыми, как былинки, швеллерами. Стрелы небыстро поворачивались к наспех расчищенной площадке, и лом внезапно отлипал, гремя, звеня, укладываясь в уже очертаемую гору, организованную