Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Варя, — решился Иванов, — я тоже лгу… Отчим мой тоже — десять лет без права переписки, а маму тоже — не взяли…

Она вдруг подняла сухое лицо:

— А вы со мною почему так откровенны?!

— Не знаю…

И вдруг ему стало легко, как будто он вмиг избавился от непомерной тяжести:

— Знаете, Варя… Я, наверное, такой же, как и все… Но я не умею воровать… При мне можно оставить любую ценность — я не возьму… Но если бы у меня сейчас не хватило духу быть с вами откровенным, я обворовал бы вас… Я так думаю…

137

Наталья Дмитриевна появлялась на Зубовской нечасто, иногда даже со школьным портфелем и в передничке.

Анна смотрела на свою сноху со смешанным чувством интереса и презрения. Анна была холодна и не испытала страстей, о которых надоедливо галдели сокурсницы, обогнавшие ее на пути познания жизни. Анна не думала о замужестве, а если думала, полагала, что вообще не выйдет ни за кого. Она не рисовала себе идеала, медицина давно разъяснила ей устройство человека, которое теоретически не было для нее загадкой.

Однако эта щуплая и некрасивая школьница вызывала в ней чувство, похожее если не на зависть, то на странную соучастливость.

— А если она забеременеет? — спросила Анна брата.

— Если забеременеет — родит.

— Неужели ты всерьез хочешь на ней жениться?

— Как честный человек, я обязан поступить именно так.

— Слушай… Это уже даже не цинизм…

— Слов много знаете, сестрица!

А Наталья сравнивала дом Чернецких и дом своих родителей. И там и там были коммуналки — Наталья даже не представляла себе, как жить не в коммунальной квартире. Но Чернецкие занимали три комнаты, а Наталья с родителями жила в одной. У Чернецких было лишь трое соседей, а у Натальиных родителей — двенадцать. Это вызывало в ней почтение. Она считала, что старик Чернецкий — профессор должен иметь отдельную комнату, и это справедливо.

Наталья оказалась деятельной и общительной. Ее ни о чем не надо было просить, она догадывалась сама, что сделать, где помочь.

Старик Чернецкий, профессор, член-корреспондент сельскохозяйственной академии, узнал о появлении снохи не сразу, а когда узнал, призвал Виктора и строго спросил: что это значит? Впрочем, сноха ему понравилась. Старик потребовал немедленно познакомиться с ее родителями, однако о требовании своем тотчас забыл.

Родители Натальи отнеслись к ее замужеству иначе. Отец пообещал выдернуть руки-ноги ее хахалю, а мать заплакала. Зять познакомился с тещей возле метро «Парк культуры».

— Вы глядите ж, — сказала теща, — вы глядите ж… Время такое…

Как ни странно, но странное родство отнюдь не отдаляло Чернецкого от Натальи Дмитриевны. Он уверил тещу, что Наталья непременно поступит в институт, и они непременно справят свадьбу, как только она окончит школу. Это было резонно, потому что какая может быть свадьба у школьницы.

Впрочем, что-то вроде свадьбы справили: поехали в Столешников пить какао и есть пирожные. Пирожное стоило пятьдесят рублей, чашка какао — двенадцать. Пирожные стояли в вазе на столике: бери сколько хочешь. Наталья пообещала съесть всю вазу, но на четвертом пирожном остановилась — стало невмоготу. Наталья заплакала как маленькая:

— Витя… Всю войну мечтала съесть десять пирожных сразу… Обидно…

— Она у меня экономная, — сказала теща, — и не балованная.

Наталья являлась на Зубовскую и приносила гостинцы. Профессору она принесла грубошерстную жилетку (мама вязала), а Анне — ситцевый халатик (мама шила).

Тесть передумал выдергивать зятю руки-ноги:

— Когда ж ты его свататься приведешь, дочка? Выпить я должен с зятем или как?

Первой о том, что Наталья забрюхатела, узнала Анна:

— Что же ты маме не сказала?

— А я ей ничего не говорю.

Анна водила ее в консультацию, там Наталью осмотрели и сказали, что никакой беременности нет. Однако Наталья как-то обиделась на врачей:

— Они ничего не понимают… Пускай меня дома убьют, я все равно рожу!

Анне показалось, что она испытывает к золовке странное, дотоле незамечаемое уважение.

138

Неожиданно Дроботов вызвал Иванова (давно не вызывал, похоже было, крест на нем поставил):

— Садись, Иван Егорович…

Дроботов набычился, пожевал закрытым ртом, подумал, сказал душевно:

— Мне докладывали, в театре (Иванов вздрогнул) режиссируют американскую пьеску… Интересно получается: Черчилль готовит войну, а у нас американские пьески ставят… Я тебя почему вызвал? Запретить мы всегда можем, это за нами не пропадет… И у тебя там дружки-подружки… Кое-что нам известно… Вот ты и проведи там работу, как фронтовик… Так и так, мол, есть советские пьесы…

«Советская ложь», — подумал Иванов словами Варвары, — «не выражай чувств, которые не испытываешь». А Дроботов испытывает чувства, которые выражает? Откуда он знает про Варвару?

Дроботов все говорил, говорил:

— Сейчас многие ударились в обывательщину: война кончилась, война кончилась… А она никогда не кончится, Иван Егорович… Пока коммунизм не построим — война не кончится…

Иванов думал о Варваре, соотносил говоримое Дроботовым с ее лицом (как воспримет?). Театр был на гастролях: ездил по колхозам, веселил народ — началась уборка урожая, нужно было бодрить колхозников.

— Чем обывательщина опасна? — продолжал Дроботов. — Отсебятиной! Отсебятиной, вот чем она опасна! Каждый думает, что он — умный. (Отвернулся в сердцах к окну.) Выйдем на балкон, выйдем на балкон… Есть план, есть Центральный Комитет, есть товарищ Сталин — что еще надо?

А Иванов думал, как сядет на мотоцикл и полетит искать по колхозам Варвару, чтобы театр не репетировал американскую пьеску.

* * *

— Зачем вы приехали? — спросила Варвара.

— Я хотел вас видеть.

— Я тоже хотела вас видеть. Я вас ждала… Иван, здесь все устали… А мы перед ними пляшем, скачем, кричим… Здесь никто ничего не хочет, Иван… Мы живем на сеновале, председатель выписал нам прокорм — пшено и капусту. Он смотрит на нас как на оккупантов.

— Уедемте, — сказал Иванов.

— Куда?

— Все равно. В Москву. Я вас познакомлю с мамой. Она вас примет. В Москве много театров…

Иванов верил в говоримое.

— Мальчик, — вздохнула Варвара, — милый мальчик… Нельзя отсюда уехать никуда… Буду тихо на погосте под доской дубовой спать, будешь, милый, к маме в гости в воскресенье прибегать — через речку и по горке, так что взрослым не догнать, издалека, мальчик зоркий, будешь крест мой узнавать. Знаю, милый, можешь мало обо мне припоминать: не бранила, не ласкала, не водила причащать.

— Варя, — испугался Иванов, — Варя, что вы…

Она тряхнула головою, будто очнулась от чего-то:

— Это не я… Это Ахматова… Поезжайте… Поезжайте… Здесь — нехорошо…

* * *

В конце лета обком затрясло прогремевшим на всю страну