Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

А может, это не просто выдумка? Может, какая-то внутренняя потребность, навязчивая идея? Ведь что-то кроется под этим: вот так, вдруг, в деревню, к бабушке? Может, зашевелилась совесть? Во всяком случае, было это странно, непонятно… И чего только не придет порой в голову!

«Правда, как это мне пришло в голову?» — не раз задумывалась уже потом, после поездки, Вера. Может, все было бы по-другому…

Словом, они уселись в «рено» и поехали к бабушке. Повезли ей орхидеи.

— Только уж, пожалуйста, не сердись: я тебя представлю как жениха. Иначе они не поймут, как это ты возишь меня в своей машине и прочее.

— Вера, милая! Конечно же, так и скажем. Почему бы нам с тобой не быть женихом и невестой. Это же всего лишь слова. Общепринятые, приблизительные категории, которыми пользуются за неимением лучших.

Крылечко со столбиками, дымок из трубки, подвенечная фата…

Купить, что ли, и кольца заодно? Или лучше одолжу у мамули, на несколько дней… А что: пожалуй, даже ей понравилось бы подвенечное платье из белых кружев, с длинным-предлинным шлейфом.

И вот дорога.

Дороги эти, конечно, не созданы для таких машин. И чем дальше едешь на восток, тем они хуже.

Ну ладно, один раз выдержим и это.

Погода великолепная, правда, чуть жарковато. Но в машине ничего не стоит устроить легкий, приятный ветерок.

На небе ни облачка. Чистейшая голубизна, куда ни глянь.

«Небо чистое и нежное… как глаза твои, любимая», — вспомнилось откуда-то. Вот что надо бы сейчас сказать или что-нибудь в таком же роде, слегка шутливое и, конечно, более остроумное: Вере эти слова и не подходят. У Веры глаза карие. А вот у него, Миклоша, верно, голубые.

Впрочем, пора остановиться, размяться чуть-чуть.

Хо-хо, мы не просто вот так возьмем и остановимся где-нибудь возле дерева или куста; мы поставим машину на стоянку. На специальную площадку из бетона. Дверцу за-хлопнем. Даже лучше закрыть на замок: правда, с террасы и так видно машину, но тем не менее. Здесь не столица.

Кофе, кока-кола, вино, пиво, коньяк?

Лимонад?! О, сию минуту, баронесса, графиня, герцогиня, королева, богиня, моя кареглазая, моя барышня-крестьянка… с глазами цвета старого золота.

Ничего, авось, выдержим как-нибудь этот день. Плетеные кресла, вид на окрестности. Прекрасен Альфёльд[16] — во всяком случае, для Веры, — а по мне, скучноват. В следующий раз лучше поехать в Паннонию[17]. Ну а сегодня все ради бабушки. Орхидеи лежат в багажнике.

Как ни плоха дорога, а должна и она когда-нибудь кончиться.

Солнце еще не успело склониться к западу, когда они въехали в деревню. Здесь, у цели, даже дорога стала лучше. Старая добрая деревенская улица, выложенная мелким булыжником: ни выбоин, ни пыли.

Но когда перед Миклошем открылась улица, куда им предстояло свернуть, он даже остановил машину.

Такой улицы он еще не видел в своей жизни. Такой немощеной, разбитой. А если и видел, то ездить не ездил ни разу.

Она была бескрайней, как вспаханное поле, через которое не успели еще проложить ни единой тропки. Весной, когда она тонула в грязи, ее вдоль и поперек исколесили телеги, тракторы, и теперь высохшие, затвердевшие в камень следы-канавы, узкие, как прорези, или широкие и ребристые, уходили, беспорядочно перепутанные, в бесконечность. Наверное, так выглядит поверхность какой-нибудь незнакомой планеты, ни на что не похожая, поражающая своим видом даже бывалых космонавтов. Море выжженной солнцем, растрескавшейся грязи во всю ширину, от плетня до плетня.

«Я и не знал, что такое бывает. В каких краях я только ни бывал, а о таком вот и слыхом не слыхивал».

Миклош вылез из машины, носком ботинка осторожно попробовал изрезанную колеями бурую почву.

Изборожденный морщинами лик земли-матушки. Или земли-бабушки…

Да-а, тут придется покрутить руль: легче по канату ходить, наверное. Ну ладно, по верхушкам как-нибудь проползем.

Миклош решил не поддаваться унынию. Не хотелось с плохим настроением заканчивать день. Он снова уселся за руль.

— Ничто нас не остановит! Довезем бабушке орхидеи…

Он осекся, захлопнул рот: ах ты, господи, это ведь, может, оскорбление — намекать кому-нибудь, что вот-де в какой дыре живет ваша бабушка.

С другой стороны, факт остается фактом. Бабушка ведь в самом деле здесь где-то живет. Нет, все равно не стоило такое говорить.

Все свое внимание Миклош сосредоточил на дороге. У него было такое чувство, что даже колеса удивляются, куда это их занесло. Словно под ними была тонкая, высохшая пленка, и страшно было, что в любую минуту она не выдержит тяжести и лопнет.

Интересно, что сейчас у Веры на душе? Об этом Миклош мог только гадать. Во всяком случае, с его стороны было бы очень кстати пошутить, рассеять напряжение, да, как нарочно, ничего не приходило в голову.

О, если бы конструктор, который проектировал машину, увидел сейчас, что мы с ней делаем. Как минимум получил бы инфаркт, это сейчас в моде; и еще хорошо, если бы отделался простым инфарктом. А то и концы отдал бы не сходя с места.

Миклоша и Веру швыряло на волнах окаменевшего грязевого моря.

Северный полюс, Южный полюс, Марс, Венера показались бы, наверное, детскими игрушками после этой, с позволения сказать, дороги.

Вера сидела молча, крепко держась за сиденье. Лишь раз, когда задние колеса неожиданно подпрыгнули высоко вверх, сказала:

— Получим морскую болезнь, не иначе.

Однако вся ситуация, кажется, не представлялась ей такой уж трагичной: это чувствовалось по голосу.

Кое-где из-за плетней высовывались старушечьи головы. Но Миклош с Верой их не замечали. Они видели лишь причудливые, без всякой системы набегающие гребни волн застывшего моря. И надо же: машина все еще держалась.

— Сюда! — сказала наконец Вера, когда Миклош уже начал думать, что конца дороге не будет. — Сворачивай вон к тому дому, видишь, где плетень!

Интересно, как она нашла этот дом среди остальных, точно таких же? Она ведь говорила, что давно здесь не была…

Невероятный вираж — и они перед воротами. Конечно, это еще не тихая гавань: они лишь приблизились к берегу, бросив якорь в открытом море.

Мотор смолк; в наступившей тишине Миклош с Верой посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Ух, вот это была дорога!

Они посидели немного, приходя в себя, потом вылезли из машины.

Распахнулись с обеих сторон дверцы, словно крылья у жука. Неуверенно ступая на одеревеневших ногах, как два начинающих канатоходца, молодые люди пошли к воротам.

Поверх плетня заглянули во двор.

Темная маленькая фигурка в платке скользнула в дом.

Бабушка!

Лишь через какое-то