Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Такого кладбища Миклош еще не видел. Всюду лишь заостренные столбики, словно похоронены здесь древние венгры-язычники. И словно само кладбище осталось здесь с тех незапамятных времен. Деревья и цветы давным-давно росли сами по себе; лишь за одной-двумя могилами еще ухаживают упрямые потомки, наверняка уже глубокие старики.

И везде-везде — на могильных холмиках и между ними — буйно цветут какие-то неизвестные пышные цветы: синие, желтые, лиловые, словно даже в эту бескрайнюю сушь их питал некий вечный источник живительных соков.

Миклош с Верой попытались разобрать кое-какие надписи. На одной из плит, маленькой, словно усохшей, проглядывали острые готические буквы: …рош Каро… Остальное было съедено временем. Может быть — Месарош Карой? И жена его Юлиана… фамилию прочесть не удалось. Родились: он в 1823-м, она в 1828 году. Год смерти у обоих — 1892-й.

Вера задумалась, глядя на эти цифры. Должно быть, старушка умерла следом за мужем. К чему одной жить на белом свете?.. Вполне возможно, Карой Месарош сражался в войсках Кошута; а потом его, наверное, забрали в императорскую армию, погнали солдатом в Италию или в Галицию… Юлиана же долгие годы ждала своего ясного сокола… Ждала? Ждала, конечно. В те времена еще не меняли жен и мужей, когда захочется. Жили с тем, с кем бог соединил. И дети хоронили отца и мать под одним могильным камнем.

Вера подумала, что уж своим-то родителям, когда придет их час, ей не удастся поставить общий камень. И на могиле не будет высечено: такой-то и жена его… У-каждого из них давно уж другой муж, другая жена.

Меняются люди, меняются обычаи. Может быть, нынешние обычаи лучше?

Если лучше, то чем?

Можно ли представить, что когда-нибудь на старой плите старого кладбища кто-то прочтет: здесь покоится Миклош Сатмари и жена его, Вероника Хорват?..

Словно только-только народившийся, порхнул вдруг над старыми могилами робкий ветерок.

Молодые люди шли по гладко утоптанной тропинке. Такие гладкие, каменно-твердые дорожки пересекали кладбище в разных направлениях. Кто знает, сколько ног прошли по ним, пока отшлифовали их до такого, почти фарфорового блеска. Однако в этот момент вокруг не было ни души.

Они незаметно отклонились влево и вышли на край кладбища; отсюда, с вала, взгляду открывался умиротворенный предвечерний простор. За широкой дорогой, рябой от окаменевших коровьих следов, видны были ямы, где брали глину, дальше — цыганские хибары.

А правее расстилалась степь; даже с этой небольшой высоты она виделась бескрайней, уходящей неведомо куда за сизый горизонт.

Вера и Миклош дошли до дальнего края кладбища, где оно постепенно, незаметно переходило в ровную степь. Будто люди вдруг засомневались, стоит ли еще хоронить здесь, да так и перестали со временем. Видно, деревне уже не хотелось так далеко возить своих покойников.

Вокруг больше не видно было лиловых и желтых цветов, остались позади вечнозеленые кусты, туевые деревца. На сколько хватал взгляд, степь стелилась пожухлой, пыльной травой.

А они все шли в глубь этой тусклой, сожженной солнцем, бескрайней равнины.

— «Прыгает кузнечик, зноем разморенный»[19], — вдруг нарушил тишину Миклош. Правда, вокруг даже кузнечиков не было видно.

— Где-то здесь должен быть дедушка с гусями, — сказала Вера.

Они прошли еще немного. Степь была совсем не такой уж ровной, какой виделась с кладбищенского вала. Для их привыкших к асфальту ног она была что бабушкина улица для «рено». Миклошу все это начинало надоедать.

— Думаешь, найдем мы их?

— Нет, не думаю.

А ведь дедушка где-то здесь, в недвижном, высохшем мире.

Они остановились.

И когда оглянулись, то на горизонте, где-то за деревней, у кромки выцветающего предзакатного неба, увидели маленькую кучку облаков. Как маленькое стадо без пастуха.

Сама деревня загорожена была кладбищем. Отсюда оно казалось плотной зеленовато-серой стеной, утратило свою пестроту, спрятало бесчисленные тропинки.

— Ну так как?.. — Миклош опять посмотрел вокруг и опять ничего не увидел.

— Кто-то там идет… — сказала Вера без особой уверенности.

В самом деле, на горизонте шевелилось какое-то пятнышко. Вполне возможно, это был человек. Но различить контуры не удавалось — не столько даже из-за расстояния, сколько из-за начинающих густеть сумерек. Пришлось ждать.

Стоять и ждать здесь, молча, неподвижно, было как-то до странности хорошо и покойно.

Когда пятнышко немного приблизилось, они различили юбку.

— Пошли! — сказала Вера.

Она беспокоилась, что в темноте они не найдут дорогу через кладбище.

— Пошли, а то как бы не заблудиться.

— А дедушка?

— Он придет.

— Может, он дома уже?

— Нет, вряд ли. Он тут должен был пройти.

Опять они были на кладбище.

Цветы уже спрятались под кусты туи, тамариска, сирени. А из-под кустов тянулись вверх, стараясь перерасти их, плотные, темные тени.

— Бр-р-р… — передернул Миклош плечами, — идем быстрей, пока привидения не полезли…

Они в самом деле заторопились, ускорили шаг.

Когда Вера и Миклош пришли домой, в кухне уже горел свет; бабушка как раз накрывала стол к ужину.

— Не нашли мы его, бабушка. А до темноты не решились оставаться… еще свалились бы в какую-нибудь канаву.

— Придет. Чего его встречать?

Бабушка и не думала беспокоиться.

Один бог знает, когда в последний раз пользовались той камчатной скатертью, которую бабушка достала из комода, со дна ящика. Вера подхватила скатерть у нее из рук: хоть немного помочь. Вместе с Миклошем они взяли скатерть за углы и, взмахнув, накрыли ею стол.

И еще суетились, ставили тарелки, клали ложки. Наконец-то можно было что-то сделать.

Потом сели за стол, то есть не совсем за стол, чуть поодаль, и стали ждать.

Бабушка колебалась: если сейчас поставить обед, не остынет ли он? Где это старый так долго пропадает? В конце концов она решила все-таки заранее переложить паприкаш из казанка на блюдо; еще и со дна все соскоблила, чтобы не пропала даже капля.

— Быстро вы его приготовили, бабушка!

— Цыплята молоденькие, нежные.

Тут бабушка что-то вспомнила и пошла в кладовку. Вернулась она с кружкой сметаны. По дороге незаметно понюхала сметану: не скисла ли? Да нет, хоть и не совсем свежая, а есть можно. И бабушка поставила ее на стол.

Ну вот, все, что можно, достала, приготовила.

Вере вспомнились былые летние вечера. Скотина накормлена, подоена — господи, ведь это она, Вера, несла за бабушкой пустой подойник и скамеечку, а потом приносила в дом уже одну только скамеечку, и они тоже сидели на кухне, сумерничали. Электричества в то время еще не было, а лампу зажигать они не спешили: садились на порог и ждали дедушку.

Он уже тогда был