Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Однако старики, пока не кончили с ужином, отвечали односложно, а больше помалкивали.

И, только отложив вилку и вытерев жесткие, давно не стриженные усы, дедушка спросил:

— Так по каким, стало быть, к нам делам-заботам?

Для Миклоша этот вопрос прозвучал странно. Как это: по каким делам-заботам? Что на это ответить?

Ему как-то казалось, все тут и так ясно: вот взяли и приехали, чтоб доставить старикам удовольствие, дать полюбоваться на себя. У них в семье навестить дедушку с бабушкой считалось добрым поступком, к тому же довольно редким добрым поступком.

Вообще же его родители не посвящали стариков в свои дела, и тем даже в голову никогда не пришло бы спросить, зачем, мол, приехали… или как это: по каким делам-заботам? А ведь дедушка с бабушкой у него, кстати говоря, люди интеллигентные. И однако, когда они встречались всей семьей, главной причиной, целью и содержанием этих встреч было восхищение успехами детей.

Честно говоря, это постоянное восхищение в общем-то тяготило, порой становилось смешным. Но оно было в порядке вещей. Ведь и папа и мамуля — такие замечательные, такие умные, такие удачливые люди, а их единственный сыночек, Миклош, — такой необыкновенный юноша: талантливый, настойчивый, неотразимый…

— Да вот привезла Миклоша, показать вам.

— Хорошее дело, Веронка, хорошее дело… Знаешь, сынок… — повернулся дедушка к Миклошу. — Да как тебе не знать, коли ты ей жених… у бедняги хоть и отец и мать есть, а все равно она вроде как сирота… Разведенные родители — это считай, вовсе и не родители. При таких родителях детям не сладко… Ты меня прости: может, у тебя тоже…

— Нет-нет! — поспешил возразить Миклош. — У меня и мать и отец, все как полагается.

— Вот это самое лучшее!.. Знаю ведь я, нынче уж нет такого обычая — у родителей благословения просить; молодежь по своему разумению все делает. Потому и разводятся нынче легко. Я так полагаю. А внучка, вишь, привезла-таки тебя к нам. Почему? Потому что она наша внучка, а если ближе присмотреться, так она, можно сказать, дочь наша. Да. Мы ее растили, воспитывали, пока ей в высшую школу не понадобилось ехать. Так ведь? С тех пор не часто мы ее видим. А вот теперь приехала, чтобы показать тебя. Она знает, что мы рады будем — потому и привезла… В общем, ты, сынок, тоже над этим хорошенько задумайся: вишь, совсем она сирота, Веронка-то… никого у нее нет. Если по правде, так ведь и мы для нее не то есть, не то нету…

Ишь, совсем старик расчувствовался. Хм, а если б он узнал, как все обстоит на самом деле… Но какие понятия, какие взгляды… хоть научную работу пиши… А ведь в самом деле, не исключено, что я возьму и женюсь на его внучке. Конечно, совсем не из каких-то там рыцарских побуждений: не из желания облагодетельствовать несчастную сиротку.

— Полно вам, дедушка, — отозвалась и Вера, — а то мне сейчас самой себя будет жалко.

И ловко перевела разговор на гусей: окупается ли корм, стоит ли этим заниматься? Миклошу нелегко было следить за беседой.

— Сколько забот вам с ними… каждый день на Ручей… Дедушка ведь пенсию получает…

— Пенсия, дочка, она сама знаешь какая. Да и надо ведь что-то делать… Без дела человек не может жить.

Без дела…

— Да и на Ручей не всегда выгоняем, — добавила бабушка, — сейчас только, в сушь, а так и ближе есть вода… А потом… идем-ка со мной, покажу кое-что!

И, войдя в большую горницу, включила свет; правда, под потолком там горела лишь маленькая тусклая лампочка, но и ее достаточно было, чтобы увидеть огромные пухлые перины и подушки на кроватях, подушки лежали и на столе меж окнами, отчего комната походила на склад. Пирамиды из подушек едва не касались потолка, который, правда, нависал довольно низко.

— Три внучки у нас, — сказала бабушка, — здесь всем троим хватит. А ты, Веронка, можешь выбирать, твоя первая доля.

Просто невозможно было не наклониться и не расцеловать в обе щеки бабушку, а потом и дедушку. Невозможно было не вытереть слезу, постигнув причину — одну из причин, но, наверное, самую важную, — которая заставляла стариков ежедневно тащиться черт те куда, за двадцать километров, если не дальше. Все это ради внучек, ради нее, Веры, которая столько лет носа к старикам не кажет, да и сейчас, если честно, выбралась сюда случайно. А две другие внучки, Верины двоюродные сестры, которых она и не знает почти, потому что живут они где-то в других городах, в разных концах страны, — они-то чаще здесь бывают? Вряд ли.

Миклош топтался рядом с неприкаянным видом. Наверное, ему тоже надо было бы растрогаться, хотя бы из вежливости. Вообще же он находил все это ужасно смешным. Перины, подушки, пух, перо… господи, прямо натуральное хозяйство! Остается еще мыло варить да шкуры выделывать. Оно, пожалуй, и полезней было бы, чем это дурацкое собирание пуха и пера.

Впрочем, старики, кажется, сами засомневались, что Миклош — городской житель — поймет и оценит смысл увиденного.

— Нынче такие подушки редко где найдешь… Это ведь чистый, натуральный пух! Теплый, мягкий, как облако. Наволочки — из льняного полотна…

Бабушка помяла подушку.

— Потрогайте-ка сами!

Пришлось щупать и убеждаться, что пух действительно невероятно мягок и легок.

Раз уж они сюда пришли, бабушка разобрала одну кровать, перенесла с нее лишние подушки.

— Миклош здесь будет спать, — сообщила она, — на этой кровати. А ты, Веронка, с нами, в маленькой горнице.

«Гм… мы бы и вдвоем уместились…» — подумал Миклош. Но не спорить же по этому поводу.

— Ночные рубашки привезли?

Верно, ведь пижамы нужны. Только они в машине остались.

Миклош с Верой отправились к машине, взять что нужно.

На дворе стояла угольно-черная, непроглядная тьма, лишь из кухонной двери падала дорожка света. Миклош открыл багажник, чтобы вытащить спортивные сумки, — и тут ему под руки попались орхидеи.

— Ах, дьявол… совсем забыли.

Он показал цветы Вере; та поднесла их к свету: да, орхидеи выглядели плачевно.

— Даже не знаю… Положи лучше обратно!

Миклош бросил цветы в угол багажника, к инструментам и запасному колесу, и захлопнул крышку.

— Значит, где ты спишь, Вера?

— Слышал же. Со стариками, в маленькой горнице.

— Прекрасно… чудесно.

Вера, не ответив, пошла к дому.

Миклош же двинулся на задворки, спотыкаясь в темноте, вспугивая гусей, уток.

— Найдешь?

— Могла бы и проводить…

— Вон тебя кошка проводит, видишь?

И правда, за Миклошем бесшумно двигалась большая серая кошка, та самая, которая ластилась к