Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Тяжелый сон и неожиданное пробуждение принесли с собой слабость, почти дурноту. Какое-то время Вера лежала не шевелясь на спине, глядя в черную пустоту перед собой.

Старики… Старики, как видно, ушли. Вместе погнали гусей. Наверное, чтобы поскорее вернуться и вовремя приготовить завтрак. Чтобы потом еще побыть немного вместе.

Вера не могла вспомнить, сказала ли она им вчера вечером, что в воскресенье они с Миклошем собираются уехать пораньше.

Ну все равно. Старики вернутся рано, хватит времени наговориться — до завтрака, потом за завтраком. Впрочем, не очень-то много у них тем для разговоров, особенно бедняге Миклошу трудно.

Кукушонок.

А кукушонок снова закопошился у себя в горнице. Вот открылась дверь. Опять ему на двор потребовалось, что ли?

Или просто проснулся, когда уходили старики? А ведь они так старались не шуметь — вот и она проснулась скорее оттого, что не слышно стало храпа.

Ну, опять шлепает… И Вера почувствовала, что Миклош нащупывает дорогу к ее двери.

Ей вдруг стало почему-то страшно. Оттого, что он шел к ней. Она не хотела этого сейчас, здесь, в этой комнате. Она села на кровати.

Миклош открыл дверь: видно, теперь он ориентировался в кухне куда лучше, чем ночью, когда выходил на двор.

Он немного постоял на пороге: вероятно, ничего не видел в темноте — и не мог найти выключатель или не хотел зажигать свет.

— Вера!

Вера молчала.

— Вера, ты спишь?

Было так тихо, что они слышали дыхание друг друга.

— Слушай, Вера! Они ушли. Вместе ушли: я слышал, как они гусей выгоняли.

Но Вера сидела, испуганная, на жестком, неудобном диванчике, на покрывале, сложенном в несколько слоев, и молчала.

— Чего ты дурачишься? Я же знаю, что ты не спишь. Где ты тут?

— Нужно что-нибудь? — отозвалась наконец Вера.

— Тебя нужно.

— Иди к себе, Миклош, ложись!

— Что это с тобой?

— Ничего, но сейчас уходи!

— Ну ладно, теперь я по крайней мере слышу, где ты есть…

И он медленно, ощупью двинулся к ней от двери.

Вера вытянула руку, чтобы достать стул, на который сложила одежду; найдя его, пододвинула вместе с одеждой так, чтобы он оказался между дверью и диванчиком, у Миклоша на пути.

Наткнувшись на стул, Миклош опрокинул его и выругался.

— Вот ты как, баррикады строить? Может, еще камнями меня забросаешь?

Вера соскользнула с диванчика, бесшумно перебежала на кровать, где спали старики. Влезла и съежилась там.

Если Миклош найдет ее, она просто спрыгнет на другую сторону. Но сердце ее бешено колотилось.

Миклош оттолкнул ногой упавший стул и добрался до диванчика.

— Так ты здесь спала, на этой скамейке?

— Видишь, там к тому же узко.

— Так чего ты хочешь? Чтобы я шел к тебе, на бабушкину кровать? Если угодно, я готов! А то пошли в другую комнату? Идем! Вот только этот ужасный запах…

— Никуда я не пойду, Миклош, уходи по-хорошему, дай поспать!

— С ума сойдешь с тобой! Сельская девственница… Древняя мораль… Барабанщица!

Вера молча сидела на кровати.

— Цену себе набиваешь, — поинтересовался Миклош, — или серьезно?

— Иди к черту! — взорвалась наконец Вера. — Чего ты от меня хочешь? Можешь понять, что я сейчас не хочу. Просто не хочу, и все тут!

— И пожалуйста, — обиделся Миклош, — насиловать я тебя не собираюсь. Социалистический джентльмен не насилует девушек.

— Вот и чудесно, — согласилась с ним Вера.

Джентльмен наконец повернулся, вышел спотыкаясь из горницы и затворил за собой дверь.

Вера же еще долго сидела, обхватив коленки, на бабушкиной постели. В голове у нее, никак не желая вылиться в определенную мысль, плавало, клубилось что-то смутное. Не связанное с Миклошем. Во всяком случае, не с Миклошем в первую очередь. Она думала о стариках, бредущих сейчас через кладбище. Или, может быть, они не через кладбище пошли в такой тьме: ведь рассвет едва-едва брезжит… Может, выбрали другой путь: мимо кладбища, по старой дороге, протоптанной скотом? Хотя там не легче: следы копыт высохли и стали каменными — как следы колес здесь, на улице. Гуси идут, ковыляя, раскачиваясь, недовольно взмахивают крыльями, удерживая равновесие. Крылья у них короткие, подрезанные — чтобы не могли улететь: ведь сейчас они еще легкие, как дикие.

Потом она представила гусей в степи, движущихся пестрой, беспорядочной стаей, когда каждый норовит, забежав вперед, ущипнуть смоченной росой травы, если есть еще какой-то толк от этой травы, жухлой, спаленной солнцем.

С детства запомнилось Вере страшное бедствие здешних краев — бездождье. Засуха. В других местах дождь мог идти неделями — здесь же не выпадало ни капли. Вокруг настоящая пустыня — следствие грандиозного осушения, произведенного в этой местности еще в прошлом веке. Вот чем оборачивается порой преобразование природы.

Будь Вера пророком или проповедником, ей бы не пришлось ломать голову, что делать. Эй, люди, обратитесь к вере Христовой, и да будет вам дождь, великий дар божий…

Она сидела, обхватив руками колени, долго-долго — кажется, бесконечно долго. Весь современный мир роился у нее в голове, — мир, в котором поколения отцов и детей живут рядом, не понимая друг друга. Да и как им понимать друг друга!.. Скажем, как Верин отец и его жена могут понять этих вот стариков и вообще любых стариков?! Но не способны они понять не только старшее, уходящее поколение, а, очевидно, и тех, кто идет вслед за ними: не способны понять, например, ее, Веру… А если говорить честно, то непонимание это взаимное, и, кажется, невозможно найти путь, чтобы его преодолеть…

Вера вдруг подняла голову: уже некоторое время до ее слуха доносились какие-то звуки… точнее, слабый шум… И она уже знала, что слышит шорох дождя, ласкового, осторожного, незаметно прокравшегося в деревню дождя.

Она вскочила и выбежала на крыльцо, выбежала в ночной рубашке и босиком. О, вот почему никак не хотело рассветать: из-за туч, затянувших небо. Она стояла на каменном полу крыльца, вытянув ладони под дождь. Капли все росли и множились, тихий шорох усиливался, превращаясь в частый стук.

Особенно гулко стучали капли по жестяной крыше «рено».

Стук этот был словно настойчивое, сердитое предупреждение.

Вот именно. Предупреждение! И Вера вбежала в дом, приоткрыла дверь большой горницы.

Приоткрыла осторожно — чтобы не испугать Миклоша.

Прислушалась к тишине, густо напоенной запахом птичьего пера. И хотя дождь торопил, тревожил, она не могла не улыбнуться, уловив протяжные звуки, перебивающие равномерный шум дождя.

Значит, этот тоже храпит.

Она еще не слышала, чтобы Миклош храпел. Не было такой возможности — услышать.

Кто б мог подумать: храпит почти так же громко, как бабушка с дедушкой. Невероятно! Ну