Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

И пошла в маленькую горницу за полотенцем. Это было как-то естественно, непроизвольно: Вера только в горнице сообразила, что она не дома.

— Бабушка, я полотенце возьму, ладно? — крикнула она.

— Все на прежнем месте, отыщешь там.

Вера разделась догола, растерлась полотенцем; вот только надеть было нечего. Она порылась в шкафу, нашла старую бабушкину ночную рубашку, ее и надела.

Когда Вера вышла на кухню, бабушка растапливала печь.

— Ну как, хороша я?

— Хороша, Веронка, хороша, — улыбнулась бабушка.

Рубашка была из грубого, как мешковина, льна, она полностью закрывала шею и доставала до колен.

Мокрую одежду Вера развесила возле печки, на стуле, сушиться.

Бабушка принялась готовить завтрак. Она так и не переоделась; а ведь наверняка вся вымокла: по крайней мере полдороги шла под проливным дождем. Но Вера не стала настаивать.

Появился Миклош; конечно, ему тоже не во что было переодеться. Но чего он так долго не выходил? Вере стало его жалко: такой он был мокрый и неприкаянный.

Подхватив двумя пальчиками юбку — то есть подол ночной рубахи, — Вера сделала светский реверанс.

— Хороша я? — спросила она и у Миклоша.

— Очень… — сказал он с кислым видом.

— Нравлюсь я тебе? — все кокетничала Вера.

— Ты хочешь сказать: в этой рубахе?

— Именно.

— Да. Даже в этой рубахе.

Бабушка вышла в кладовую, за яйцами и салом, и Миклош тогда добавил:

— А еще больше — без нее… то есть, если быть точным, голышом.

Вера не успела найти подходящий ответ: бабушка уже вернулась. Пришлось показать Миклошу язык.

— Ну и что теперь? — спросила Вера.

— Ты меня спрашиваешь? — удивился Миклош.

Это можно было понимать и так: мол, ты меня сюда притащила, у твоей бабушки мы застряли, вот сама и расхлебывай, что заварила.

— Давно у нас этого дождичка ждали, — сказала бабушка. — Все пожелтело, засохло… даже люди.

— Денек еще подождали бы… один-единственный, — вздохнул Миклош. — Теперь я в самом деле не представляю, как отсюда выбираться.

— Кто сейчас председатель кооператива, бабушка?

— Я и не знаю, Веронка. Старого, слыхать, сменили. А кто новый… бог его знает.

Все-таки бабушке немного было стыдно. Правда, теперь у них с кооперативом дел, можно сказать, никаких, но уж председателя-то можно было знать. Бабушка даже вышла из кухни во двор. Ну не то чтобы от стыда, конечно, а бросить что-нибудь расшумевшейся птице.

Миклош спросил:

— Зачем тебе председатель?

— А у кого же мы трактор попросим?

— И она не знает! Здорово! А кто у нас премьер-министр, она знает?!

— Может, и нет. — Вера уперла руки в бедра. — Может, и этого не знает. Уж такие отсталые здесь обитают туземцы.

— Да уж дальше некуда! Уж ты меня извини!

— Чего там извинять! Не мешало бы немного их цивилизовать. Экспедицию бы к ним, миссионеров…

— Ты не меня прочишь в миссионеры? Потому что я бы лучше домой поехал. И тебя бы увез.

Миклош отодвинул у Веры на шее ворот рубашки, чтобы поцеловать ее, но не попал, куда нацелился: Вера снова увернулась.

— Это так мило с твоей стороны! И меня бы увез? А на чем, позволь тебя спросить?

Она взяла яйца, разбила их и вылила на шипящее сало: бабушка все еще возилась с птицей.

Потом Вера накрыла стол: три тарелки, три вилки, хлеб.

Потом пошла за бабушкой, прямо так, в ночной рубашке.

За заборчиком, у уток, небольшая яма доверху наполнилась дождевой водой. Сюда вода стекала и из железной бочки, стоящей под стрехой. Утиная молодь радостно лезла в яму, еле помещаясь в ней, и поднимала такой шум и плеск, словно целый класс ребятишек, которых выпустили искупаться.

— Ишь как довольны, смотри! — любовалась на них бабушка. И, спохватившись, заспешила в дом. — Ах ты, господи, про сало-то на плите я забыла!

— Я пожарила яичницу, можно завтракать.

— О Веронка!

И бабушка посмотрела на нее — будто только сейчас вполне осознала, что это уже не та прежняя девочка; ведь и жениха привезла уже показать… И все же, хоть и давно не бывала здесь, а чувствует себя не гостьей, даже яичницу сама приготовила… Все-таки, значит, это их прежняя Веронка…

Миклош же явно чувствовал себя не в своей тарелке. Завтрак, ему казалось, был очень жирным, да к тому же слишком ранним. Правда, начав есть, он неожиданно почувствовал аппетит: видимо, все эти треволнения, борьба с грязью заставили его проголодаться. Ну и еще, наверное, неудача, постигшая их в этой борьбе.

— Уж лучше бы мы спали, а машину не трогали: пусть бы себе стояла во дворе.

Бабушка каким-то чутьем уловила, что эти слова направлены против ее внучки, и сразу попыталась защитить Веру.

— Она же, бедняжка, думала, выберетесь вы на дорогу. И выбрались бы, если б сразу отправились, вовремя.

— Да, — не стал спорить Миклош, — может быть. Если бы вовремя.

Он не решился спросить, почему они на завтрак пьют чай. Молока, конечно, у них нету. Откуда молоко в деревне! Гусей ведь не подоишь. Зато к чаю была лимонная кислота вместо лимона.

— Пойду посмотрю, не начинает ли подсыхать.

Выглянуло солнце. Погода была самая подходящая для воскресного катания на машине.

Вера вышла за Миклошем и остановилась рядом в воротах. Среди грязи еще поблескивали лужи. А их «рено» словно навечно врос в землю посреди улицы.

— Бабушка твоя уже знает, что не ты виновата, а я? Ты меня будила, а я провозился, вот мы и застряли в грязи. Каково?

— На редкость тонкий ход мысли для туземного интеллекта, ты не находишь? Пойдешь со мной в деревню?

— Зачем?

— Трактор искать, чтобы вытянул нас на дорогу.

— Шли они, шли сквозь джунгли — и вдруг видят: стоит трактор…

— Вот именно… В сельсовет заглянем, в кооператив: вдруг кого-нибудь найдем. Воскресенье сегодня.

— Ты прямо так пойдешь? В ночной рубашке?

Вера отпрянула назад. Об этой рубашке она совсем забыла. Правда, на улице нет никого… Но все-таки бабушкина рубаха не самый подходящий туалет для прогулок.

— Может, снять?

— Это будет еще эффектней. Особенно, если пойдешь одна.

— Могу и одна пойти. Тебя, я вижу, несколько стесняют туземцы.

Миклош заколебался. С одной стороны, туземцы его действительно стесняли. Не очень-то хотелось просить незнакомых людей о помощи. Но с другой стороны, если не пойти, значит, придется остаться здесь. Один на один с бабушкой. Которая тоже из туземцев и, в общем-то, незнакома. И которая к тому же, как это принято у старух, будет допытываться, когда свадьба и прочее.

— Нет, я тебя не брошу одну в джунглях. Хотя ты и провела ночь в чужой палатке, я все-таки несу за тебя ответственность.