Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— Ты циник, Вера. Никак не могу воспитать в тебе немного искреннего… как бы это сказать? В общем, какие-нибудь благородные чувства, романтический порыв…

— Ну, я пойду приведу себя в порядок.

И Вера ушла в дом.

А Миклош уселся на крыльцо сохнуть.

Сейчас бы сигарету. Или жевательную резинку. Но ни того ни другого не было; ни той ни другой дурной привычкой он не страдал. Пришлось срывать травинки с узенькой клумбы, разбитой около крыльца, и жевать их.

Что ж, посмотрим, прибавит ли ему это приключение опыта в покорении девичьих сердец и вообще в жизни… В данном случае речь идет о совершенно конкретной юной деве — о Вере. Грех не признать: в деревне она стала вроде бы даже еще более привлекательной и эффектной, чем дома, в Будапеште. В джунглях, среди туземцев, она словно бы обрела индивидуальность, характер. Правда, ночью этот ее характер был немного… гм… некстати. Но менее соблазнительной она от этого не стала, о нет!..

— Знаешь, мамуля, прежде всего она великолепна как женщина.

— Сынуля, ты пошляк! И вообще, на этом нельзя строить супружескую жизнь.

— На чем же тогда?

— Что на чем? Я не понимаю, что ты спрашиваешь.

— Я спрашиваю, на чем же тогда можно строить супружескую жизнь? На чем?

— Как, то есть, на чем, сынуля? Нужно знать, что у нее есть. Что за ней дадут. Какие у нее связи. В нынешнем мире, знаешь… Ну а сверх всего этого она может быть даже красивой, если хочешь…

Нет, впрочем, так прямо, без обиняков даже мамуля не имеет обыкновения высказываться. Хотя после таких слов хорошо было бы спросить у нее:

— А тебя папа тоже так выбирал?

— Фу! Такие вещи не спрашивают у матери. И вообще, тогда было другое время.

Собственно, трудно сказать совершенно определенно, какое же такое сейчас время. Ведь красивая женщина — это и в наше и в любое другое время неплохо. Да и нельзя же в самом деле строить жизнь лишь на том, что должно ее дополнять. Особенно если учесть, что ты обязан, хочешь не хочешь, работать. А работа и так уйму времени отнимает. Ведь в этом нынешнем мире… кажется, так выражается мамуля… словом, в нынешнем мире, чтобы сделать карьеру, приходится стараться как-то себя показать, предъявить какие-то… гм… производственные достижения. Например, то самое его изобретение… то есть некое еще не существующее изобретение… Ну, если внести по крайней мере одно-два эффектных рацпредложения, освоить новую технологию… В общем, придумать что-нибудь такое, что создаст тебе имя, то есть позволит людям повесить на тебя определенные ярлыки: сообразительный, подкованный, технически одаренный… настоящая находка для предприятия…

О-хо-хо, сейчас бы ему немножко этой самой технической подкованности… чтобы решить пустяковую проблему: как вытащить «рено» из грязи?

Вера вышла из дому в свежевыглаженных брюках и блузке.

— Ты представляешь, у бабушки даже электрический утюг есть! Только она до сих пор им не пользовалась.

— Почему же? — спросил Миклош. Спросил просто из вежливости: честно говоря, ему было в высшей степени наплевать, почему эта темная бабушка не пользовалась до сих пор электрическим утюгом. Он бы куда больше удивился, услышав, что здесь, в джунглях, электроутюг стал обыденной вещью.

— Говорит, привыкла к старому. Но, по-моему, просто потому, что в доме одна розетка — и та занята вилкой от приемника.

— И ты ей показала, как им пользоваться?

— Показала. Посмотри, я красивая? — И она прошлась по веранде походкой манекенши. — Это мой новейший туалет.

— Конечно. Он тебе даже больше идет, чем ночная рубаха. Пошли?

— А тебе не стыдно будет идти со мной в таком виде?

— То есть в каком виде?

— В измятом. Снимай, я и тебе поглажу!

— По-моему, лучше так. Может, у людей заскребет на сердце, когда они меня увидят: И скорее согласятся помочь.

— Ладно. Не хочу раньше времени развеивать твои иллюзии. К тому же рядом с тобой я только выиграю. По контрасту.

И она пошла сказать бабушке, что они уходят.

Миклош видел, что бабушку не очень-то трогают их проблемы: машина, засевшая в грязи, поиски трактора и вообще их судьба. Интересно, неужели бабушка считает, что они останутся здесь жить, пока не кончится «сезон дождей»?

— Бабушка, мы пошли! — сказала Вера. — На разведку. Молись за нас.

Бабушка как раз решила пожертвовать ради гостей молодой уткой. Городские любят утку с рисом. Беда только, нет риса в доме. Может, с перловкой сойдет? Если еще петрушки побольше…

— Ступайте, ступайте, Веронка…

По этой улице можно было пройти только вдоль заборов, след в след, по брошенным в грязь кирпичам. Сейчас, когда грязь подступала к самым домам, другого пути не существовало. Вера шла впереди, шагая с кирпича на кирпич; Миклош — за ней, повторяя ее движения.

— Иди первая, ты лучше знаешь тропы в джунглях…

Эти остроты насчет джунглей уже начали действовать Вере на нервы.

— А если лев навстречу? Пусть спокойно меня ест, так что ли?

— Тогда я брошусь вперед и спасу тебя.

— Смотри не усни только!

Ближе к центру участки вокруг домов становились больше, заборы — длиннее; улица словно растягивалась на глазах.

Время от времени Вере и Миклошу приходилось здороваться с кем-то, уступать кому-то дорогу. То есть искать сухое место и стоять там, ожидая, пока встречный прошествует мимо.

— Интересно: они даже не удивляются, встретив в своем лесу европейцев.

— Можешь быть спокоен, все уже знают, что это наша машина стоит в грязи в конце улицы!

— И теперь, наверное, посмеиваются над нами потихоньку?

— По-моему, кто посмеивается, кто жалеет: у кого какая натура. Натура человеческая, она, знаешь, даже в джунглях разная.

— Я думаю, что злорадство, как одно из основополагающих человеческих свойств, характеризует людей уже на самой низшей ступени развития.

— А как у тебя обстоит дело с этим свойством, на твоей высокоцивилизованной ступени?

— Гм… Вопрос не в бровь, а в глаз. Пожалуй, я бы тоже посмеялся, если б такое случилось с кем-то другим. Утонуть в грязи на такой машине, в самом центре Европы…

— В центре Европы? В джунглях.

— Верно… Ну да все равно. — И Миклош вздохнул.

— Кажется, ты начинаешь терять юмор.

— Далеко еще идти?

— Что значит — далеко еще? Я даже не знаю, куда мы идем. Мы еще, можно сказать, не отправились в путь.

— Господи, что за плоская, унылая деревня!..

— В этих краях всюду такие. Как коровьи лепешки.

В конце концов они все же выбрались на главную улицу с мощеной дорогой и повернули вправо, к центру. Здесь уже был