Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— Правда, похожа? — спросила та.

— Конечно. Я ей как раз говорю, что теперь она хоть и совсем другая, а все-таки осталась в ней этакая прелестная маленькая барабанщица.

— Да, — сказала бабушка, — осталась.

И медленно вышла из горницы, добавив:

— Ну, тогда спокойной ночи.

Вера двинулась следом за ней.

— Спокойной ночи, кукушонок!

— Спокойной ночи, псевдобарабанщица!

Бабушка оглянулась на них, уже из кухни, из двери маленькой горницы — оглянулась с явным удивлением. Но удивление ее как бы и не относилось совсем к ним: она удивлялась тихо, для себя. Вера с Миклошем даже и не заметили ничего.

Вера прошла к старикам.

Ей достался старый деревянный диванчик: правда, его в несколько слоев застелили покрывалом.

— Не жестко?

— Нет-нет, очень хорошо.

— Может, положить еще перину?

— Полно, что я, принцесса?

Хотя удобствам и роскоши, в которых жили всякие прежние принцессы, куда как далеко было до современного городского комфорта! Разве в те сказочные времена кто-нибудь помышлял о поролоне, об электрическом бойлере, о кварцевой лампе!..

В Будапеште у Веры была всего лишь крохотная комнатка при кухне, зато над постелью горело электрическое бра — читай хоть всю ночь, — там можно было слушать радио, и в комнату не летели комары, бабочки, мухи: их не пускала натянутая на окне густая сетка…

Старики храпели; Вера никак не могла уснуть.

Захрапели они сразу, едва положили голову на подушку. Хотя бы из-за этого — не говоря обо всем прочем — стоило разместиться на ночь по-другому. Но что поделаешь, если они считают, что даже спать в одной комнате с… гм… женихом — это уже бог знает что…

Твердые доски диванчика все более напоминали о себе через несколько слоев покрывала; Вера вертелась, не находя удобной позы. Вот тебе и не принцесса!

Что и говорить, блестящая была идея — поехать к бабушке… Правда, старики очень тронуты, что она привезла показать Миклоша.

По крайней мере повидала их еще раз. И они ее. Кто знает, случится ли ей еще сюда приехать? В этом лицемерном мире такие поступки вообще как-то неестественны: ведь никаких интересов у Веры здесь нет. О, супермошенники, ультраобманщики, рациональные оборотни, кукушата!..

Ведь даже если она просто говорит: бабушка, дедушка — она уже лжет. Лжет, будто они близки ей — хотя бы совсем немножечко.

В самом деле, какое она имеет к ним отношение? Никакого…

Впрочем, как и к другим. Например, к отцу с матерью. Миклош? Но ведь та полная искренность, которая свойственна их взаимоотношениям, безжалостная, безграничная откровенность, — ведь это, пожалуй, самая большая ложь. «Уж мы-то поистине откровенны друг с другом, не так ли, дорогая?»…

Господи, но как они храпят!..

Может быть, этот мир действительно таков, каким его видит Миклош? Да что Миклош — все! Мир-музей. Старики просто живут в нем, не подозревая, каков он на самом деле; не подозревая, что сами они давно уже как бы не настоящие. Когда-то они жили, и тогда это было настоящим; с тех пор все изменилось, а они остались прежними.

Хотя, впрочем, это не совсем так… ведь многое здесь уже по-другому. Помои жрут не поросята, а утки. На пастбище гонят гусей, а не коров. Дед уже не сеет, не жнет. В доме есть радио. Электричество. (Телевизора пока нет.) Их дети живут в больших городах, а здесь у них никого нет.

Вера вдруг поймала себя на мысли, что с первого же момента, как дедушка пришел домой, она все время следила… — следила за чем? — как старики относятся друг к другу. Как разговаривают друг с другом. Как двигаются, ходят. По какой, не поддающейся выражению в словах, в рисунке хореографии. Потому что их словно бы связывала невидимая электрическая цепь: движения обоих не мешали, а дополняли друг друга, и хотя каждый в отдельности мог быть угловат, неуклюж, однако образуемый ими маленький ансамбль казался более гармоничным, чем игра блестящих молодых актеров, когда режиссер не довел ее до совершенства.

Еще их можно было сравнить с деталями какого-то механизма. Десятилетия отшлифовали, притерли их друг к другу; и пожалуй, идеальную согласованность в жизни, в работе обеспечивала еще какая-то особая, автоматически выделяющаяся смазка взаимопонимания и любви, пронесенных через всю жизнь.

Если сравнить с ними Вериных родителей… Да, ту машину, которую составляли отец с матерью, пришлось размонтировать, и довольно быстро. Впрочем, и эта, новая, с мачехой, тоже не бог весть как удачна: то и дело начинает скрежетать, стучать, искрить. И если она еще работает кое-как, то смазкой в ней служит не взаимное обожание, а капли пота, выдавленные стремлением пустить пыль в глаза, обманывая и друг друга, и окружающих.

Однако не слишком ли это поверхностно с ее стороны — судить по одной известной ей семье о современных браках вообще? Много ли она их знает, современных браков?.. Вера загрустила: знает вполне достаточно.

Послышался звук открываемой двери. Это дверь в большую горницу. Миклош. Бродит в темноте, ищет выключатель. Чудак: выключатель ведь возле входа. Разве из большой горницы не проникает достаточно света, чтобы найти этот несчастный выключатель? Может, он просто не хочет зажигать свет, чтобы не разбудить стариков. Ну, они теперь вряд ли проснутся. Храпят себе прилежно, будто это сейчас — самое главное дело. Еще бы: не так уж много времени у них отведено на сон, надо его использовать полностью.

Миклош нашел наконец выключатель. Но не для кухни, для двора. Конечно, свет все же попадал в окно — хотя и слабый, рассеянный. Слышно было, как Миклош шел за дом, на задний двор. Смотри ты, вроде и воды совсем не пил — с чего бродит?

Утки, конечно, тут же проснулись, завозились, зашумели, переполошили остальную птицу. Вера слышала, как ворчит, ругается за домом Миклош, как оскорбленно кудахчут куры. В этот хор уже вплетается сердитое гоготание гусака. Потом послышались шаркающие шаги Миклоша: он надел ботинки, не зашнуровав, и теперь они шлепают по земле, наконец, споткнувшись о порог, он входит в дом и гасит свет. Снова ощупью пробирается через кухню, вваливается в большую, пропахшую пером горницу.

Теперь он наверняка проклинает все на свете и дает себе слово, что больше ни в какую деревню ни ногой.

А старики — подумать только — храпят себе и храпят как ни в чем не бывало.

Наконец усталость, духота и монотонный храп ввергли Веру в тяжелое забытье.

Проснулась Вера неизвестно отчего: может быть, от ощущения, что чего-то не хватает. И тут же сообразила; храп прекратился.

Она прислушалась к темноте. Снаружи донеслись слабые звуки открываемой калитки, мирное, сонное гоготанье, с каким молодые гуси