Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Миклош спросил:

— Ты считаешь, если мы в этом самом кооперативе заявим, что, мол, председатель, дядя Жига то есть… они тогда помогут?

— Нет, не считаю. Но чем черт не шутит. В джунглях, как известно, все возможно. Дикарям ведь недоступна логика цивилизованного человека. Поэтому здесь нельзя заранее знать, где найдешь и где потеряешь.

— Однако, я вижу, ты не чувствуешь себя такой уж потерянной в этих джунглях… В конце концов, ты ведь здесь выросла.

— О, я уже все забыла. Если что и осталось, то как слабый какой-то отголосок… Вроде как у гомо сапиенса — память о том, что он когда-то прыгал по деревьям. Вот и я: наверно, я тоже слезла с тех деревьев — но когда это было, и было ли?! Теперь вот приехала на «рено», а «рено» здесь, оказывается, не самое подходящее средство передвижения.

Они уже завернули за угол — и тут увидели, как из больших ворот выкатил точно такой же «рено», как у них, и умчался по направлению к станции.

— Значит, это и есть двор кооператива; сейчас увидим вывеску. А тот, кто уехал, наверное, председатель, к которому нам нужно было обратиться.

— Ты становишься пессимисткой, — заметил Миклош. — Почему ты так уверена, что уехал именно председатель?

— Я, пессимисткой? Да мне абсолютно все равно, председатель это или сам господь бог… и вытащат нашу машину из грязи или не вытащат. Я лично решила в любых условиях сохранять присущее мне от природы хорошее настроение — себе на пользу и родине на благо.

Миклош счел разумным не обращать внимания на подчеркнутое равнодушие, которое Вера вдруг проявила к судьбе их машины.

— Правильно, Вера, правильно! Самое главное — хорошее настроение. Но все-таки не мешало бы нам выбраться отсюда.

Двор сельхозкооператива был пуст; вокруг — ни живой души. Вера и Миклош поднялись на широкое крыльцо, но выходящие туда две двери были закрыты.

— Весь аппарат на «рено» уехал, — сделала вывод Вера и энергичным движением уселась на широкие перила крыльца. Оперлась спиной на столб с закругленной верхушкой, а потом и ноги положила на перила. Устроившись с возможными удобствами, она, по всей видимости, решила отдыхать.

— Как же выехала отсюда та машина? — удивился Миклош. — Вон здесь какие лужи!

— О, наверное, у этих луж дно выложено камнем, специально для председательской машины!

Вера спустила ноги, усевшись на перилах верхом.

— Ну что, пойдем дальше? — спросил Миклош.

— Пойдем. Только скажи, куда.

Миклошу ничего не оставалось, как тоже усесться на перила, лицом к Вере, и прислониться спиной к другому массивному столбу. Немного повозившись, он свесил ноги по обе стороны перил и попытался стать таким же равнодушным, как Вера.

Та смотрела на него, насмешливо сощурясь.

— У тебя все равно не получится. Слишком нервничаешь. Ух, до чего зол, смотри не взорвись!..

— А я вот не пойму, что на тебя вдруг нашло. Я-то думал, мы с тобой накрепко связаны. Что ты приехала сюда вместе со мной на «рено» и тоже хочешь теперь попасть домой. А ты вдруг начинаешь иронизировать… будто рада, что я в такую историю попал; будто тебе в высшей степени все равно, выберешься ты отсюда когда-нибудь или нет.

— Гм… любопытно. Любопытные вещи ты говоришь. Стоит над ними задуматься. Действительно, что-то во мне такое появляется. И не так беспокоит машина, и поездка, и вообще все, что с нами произойдет в следующий момент.

— Есть тут что-то такое в воздухе, что на тебя влияет. Испарения почвы, что ли? Миазмы джунглей? А может, сливовая палинка? Или просто общение с туземцами. Да ведь ты с ними почти и не общалась…

— Правда. Почти не общалась… Постой-ка, вон один идет!

— Верно. С палкой. Хромой туземец!

Откуда-то из глубины двора приближался, прихрамывая и опираясь на палку, человек.

Вера слезла с перил, дождалась, пока хромой подойдет ближе, и громко поздоровалась:

— Здравствуйте, дядя! Вы не знаете, где председатель?

Человек сделал еще несколько шагов, потом остановился напротив них. Указательным пальцем чуть сдвинул на затылок старую, потертую шляпу. Наверное, чтобы лучше видеть снизу вверх; этот жест можно было принять и за приветствие.

Тогда и Миклош пробормотал что-то вроде «добрый день».

— Как же, — сказал наконец хромой. — Знаю.

Вера засмеялась и сбежала по лестнице вниз, подошла к хромому. Это был пожилой крестьянин, безусый, безбородый, свежевыбритый, с колючими глазами. Разговорчивостью он, по всей видимости, не отличался.

— Нас сюда дядя Жига послал, председатель сельсовета. Нам бы надо машину из грязи вытянуть, у старого кладбища.

— Вон как, — сказал старик и, судя по всему, добавить к этому ничего не собирался.

— Вы не знаете, кто бы мог нам помочь?

— Никто, — ответил старик. И головой качнул для убедительности.

— А может, кто-нибудь все-таки смог бы? — настаивала Вера. — Может, кто-нибудь нашелся бы?

— Кто-нибудь? — Он чуть-чуть, краешком рта улыбнулся. — Кто ж, кроме меня. А я не помогу.

Миклош сердито кашлянул вверху, на крыльце, но старик словно бы и не слышал.

— Вот тебе и раз! — опять засмеялась Вера. — Совсем не поможете? И умолять бесполезно?

— Чего ж: умолять можно. Только все одно: толку не будет.

— Знаете, дяденька, нам домой надо попасть, а не можем из грязи вылезти. Машина прямо посредине улицы стоит, перед дедушкиным домом. Ее бы до дороги дотянуть, трактором или еще чем. Дедушка у меня Иштван Хорват, может, слыхали?

Миклош совсем смягчился, слушая Веру. Смотри, как старается. Даже дедушку не забыла: видно, еще в сельсовете догадалась, что насчет дедушки в любом случае не повредит сказать. Но сейчас дедушкино имя никакого отклика не вызвало.

— Как же, знаю. Пенсионер. Он тоже детей своих отпустил по белу свету.

Вероятно, у них у всех здесь это любимая тема разговора.

Все-таки старик счел, видимо, нужным дать, какие-то объяснения.

— Коли б у нас хоть половина тех трактористов была, которых мы выучили, тогда бы везде хватило. А вот некого на трактор посадить. Три трактора сейчас цемент возят со станции да кирпич, а больше нету. Поздно вечером только кончат. Я главный кладовщик кооператива, нынче они мне подчиняются.

— А куда они возят, далеко? Если я пойду туда, на станцию, смогу я кого-нибудь уговорить?

Старик взглянул на нее спокойно, потом пожал плечами.

— Коли я об этом знать буду, тогда нельзя.

— Хорошо, тогда вы, уж пожалуйста, не знайте! Спасибо вам… за доброту! До свиданья, дяденька!..

Старик опять ткнул пальцем в край шляпы. То ли