Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Вера смотрела на кладовщика и опять невольно пыталась увидеть его жизнь вблизи, понять, чем и как он дышит. Идя к воротам, она думала о том, какой может быть жена у этого хромого старика. Должно быть, такая же неулыбчивая, жилистая старуха, которая так и не смогла раздобреть, даже когда жить в деревне стали сытно. Привыкла трудиться всю жизнь; наверное, и теперь вечно суетится, вечно куда-то спешит: ведь и о свинье надо позаботиться, и о птице — все на ней осталось, потому что не способна она отказаться от того, к чему привыкла… пусть в этом и нет уже особой нужды. Она и за него, за мужика-то своего все делает: ведь он — вот он, его даже в воскресенье дома нет. Еще бы: в кооперативе он тот, кто всегда на ногах, всегда под рукой, на которого всегда можно опереться… Всегдашний старшой, всегдашний старшина — в зависимости от того, когда и где, в хозяйстве или в солдатах тянет лямку. Сегодня он — ветеран, один из основателей кооператива, все еще для всех необходимый и незаменимый. А жена его — ближайший его подчиненный — всегда в готовности, всегда в рабочем состоянии, как привычный, подогнанный по руке инструмент…

Вера была уже в воротах, когда Миклош, спохватившись, слез с перил и поспешил за ней.

— Хочешь здесь меня бросить? — спросил он, догнав Веру.

— А ты не хочешь со мной идти?

Миклош не знал, как начать расспросы.

— Ну и что теперь?

— Что теперь? Ты ведь слышал!

— Слышал, да не понял. Вы так разговаривали, будто что-то скрыть от меня хотели. Слова — одни, а за ними совсем другое.

— Просто невероятно, до чего ты проницателен! Словом, теперь я должна тебе сообщить, в чем тайный смысл нашего разговора?

— Полно. Зачем сообщать?! Для чего мне знать это?

— Я не без удовольствия замечаю, что в наших взаимоотношениях кое-что изменилось. По-моему, у меня появилось относительное превосходство над тобой, пусть временное. Надо подумать, хочу ли я им воспользоваться, если представится случай.

— Нет, это надо видеть, как ты осмелела!

— Как собака, — сказала Вера. — До забора.

— С сожалением должен констатировать, что этого я тоже не понимаю.

— А ты не обращал внимания, что любая собака ух какая смелая за своим забором? Даже льва облает, если он окажется поблизости. А все потому, что дома.

— Словом, ты сейчас дома?!

— А, где там… — махнула Вера рукой. — Всего лишь чуть больше дома, чем ты… Мне кажется, на самом деле я теперь нигде не дома. Именно теперь мне это стало ясно.

— Не поймешь тебя, ей-богу. То ты в этих джунглях как Тарзан, то вдруг начинаешь свою судьбу оплакивать.

— Что же ты тогда понимаешь, если меня не можешь понять?

— Я нормальных людей понимаю, в нормальных условиях. Честно говоря, до сих пор я считал, что и ты относишься к числу нормальных. И вдруг ты, оказавшись в джунглях, начинаешь вести себя совершенно непонятно. Не хочу злоупотреблять примерами. Но вот сейчас, скажем, я понятия не имею, куда мы к черту идем.

— Но это же так просто. Три трактора возят со станции цемент и кирпич. Мы идем туда, где они загружаются. Так уж трудно это постигнуть?

В воскресенье, да еще с утра, видно, мало кто ходит по улице. Даже возле станции.

Вдоль дороги, ведущей к станции, тянулся широкий тротуар из бетонных плит; по краю придорожной канавы, чистой, незамусоренной, стояли молодые деревца. Однако мосткам, ведущим со дворов на дорогу, внимания уделялось, наверное, гораздо меньше. Сгнившие балки и доски, выпавшие кирпичи никто не заменял: видно, подводы, скот давно стали здесь лишь воспоминанием.

Старые дома тоже в основном были сломаны; вдоль улицы, как на параде, выстроились кирпичные оштукатуренные дома, выкрашенные в желтый, зеленый, светло-красный цвет. Лишь кое-где сохранились беленые крестьянские мазанки. Но и перед ними стояли уже новенькие изгороди, проволочные или даже из кованых решеток с пиками и завитушками.

— А где у них лавочки? — спросил Миклош. — В деревне перед каждым домом должна быть деревянная лавочка, на которой сидели бы тетушка Юльча и тетушка Борча и сплетничали. А дядюшка Янош попыхивал бы рядом трубкой.

— Отстал ты, брат, от жизни, газет не читаешь. Теперь лавочки у них в горнице, перед телевизором, со спинками из поролона.

— Вот и езди теперь в джунгли…

— Не жалуйся, не жалуйся! Грязь, например, ты еще можешь найти как раз в таком количестве, чтобы увязнуть в ней надолго.

— Подумаешь, грязь! Ты же меня сейчас вытащишь оттуда. Найдем трактористов, ты им улыбнешься — и они тут же помчатся спасать меня из цепких лап коварных джунглей.

— Ну, об этом еще рано говорить… Но могу заметить, что если тебе в самом деле не жалко будет для них моей улыбки, это весьма повысит наши шансы.

Улица выходила на небольшую площадь. Здание вокзала было построено, видимо, в начале века; по сравнению с домами, что стояли вдоль улицы, изо всех сил стремясь выглядеть модерными и богатыми, оно казалось довольно невзрачным.

— Пора бы уже и это сооружение заменить какой-нибудь цветной коробкой! — заметил Миклош.

— Не будь таким нетерпеливым! Заменят. А пока оно стоит, пошли посмотрим, что там с поездами.

Возле касс под стеклом висело написанное от руки расписание местных поездов. В зале не было ни души; Вера и Миклош могли спокойно изучить свои шансы.

Пригородный поезд уходил после обеда.

— А там пересядем на будапештский скорый. Это на тот случаи, если моя улыбка вдруг не оправдает ожиданий.

Они отправились к товарным платформам. Шли медленно, осторожно, кошачьими шагами, словно боясь вспугнуть какого-то чуткого зверя.

Действительно, на путях стоял вагон, возле него маленький трактор с прицепом; трое мужчин грузили на прицеп кирпичи. Трактор, правда, мог стать вплотную к вагону, однако прицеп был высоковат и кирпичи приходилось подавать из рук в руки.

Кто же тракторист? Один из этих троих? Больше никого поблизости не было видно.

— Так кому улыбаться?

— Всем троим, разумеется. А потом, когда выяснишь, кто нам нужен, сфокусируешь свою улыбку на одном; остальными тогда можно пренебречь.

— План прост и гениален. Хотя, должна заметить, тебе даже в голову не приходит экономно обращаться с моей улыбкой. А ведь это, судя по всему, главный наш капитал. Не боишься, что мы его растратим легкомысленно и по пустякам?

— Но ведь все равно — троим или одному предназначена улыбка. Женская улыбка как солнечный свет!

— Примитивно мыслишь, дорогой! Ты, наверное, считаешь, улыбаться можно просто так, беспредметно… Впрочем, и в самом деле, наверное, можно,