Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

А Вера после обеда сядет на поезд, потом сделает пересадку на скорый, и тот вовремя доставит ее в Будапешт. И больше они не встретятся.

Впрочем, может случиться и так, что Миклош пройдет всю их улицу и не заметит, что перед бабушкиным домом машины уже нет. Придет сконфуженный, унылый. А Вера спросит: ну что, мол, уговорил кого-нибудь? За сотню? Или за две? Миклош же махнет рукой: эх, мол, теперь придется ждать, пока грязь не высохнет. А домой поедем поездом. Потом кого-нибудь пришлю за машиной.

Полно, Миклош, не горюй, машина твоя уже на дороге. Можешь садиться и ехать. А ты, Вера? А я потом, на поезде. Я так решила. Ты с ума сошла: что скажут бабушка с дедушкой? А что они скажут?! Подумают, поссорились, вот и все. Милые бранятся — только тешатся…

Нет, это тоже маловероятно. Миклош, конечно, сразу увидит машину на краю дороги. Увидит и остолбенеет. Бросится домой. Что случилось, как она туда попала? Как? Я попросила вытащить. Кого попросила? Ты думаешь, красивой девушке никто не согласится помочь? Поиграла бюстом, и готово… Просто так, бесплатно? Ну, не совсем бесплатно: после обеда, когда ты укатишь, мы вдвоем с трактористом пойдем гулять. Найдем в джунглях полянку, и там я расплачусь — собой, своим упругим бюстом, своими стройными ногами… Неслыханно, завопит Миклош, какой цинизм! Ах, цинизм? Хорошо, тогда все переиграем. Пойду попрошу тракториста притащить машину обратно и оставить в грязи. Скажу, платы не будет, пусть везет назад…

Сделав широкий разворот, Фери Чонтош выехал на дорогу и остановился под большой шелковицей, лицом к будапештскому шоссе.

Потом спрыгнул и отвязал канат.

Вера вылезла из машины.

— Ну, как я вела?

— Лучше, чем я думал.

— Вот видишь… что значит талант.

Она шагнула к нему. Этот Фери Чонтош, ей-богу, заслужил поцелуй в знак благодарности. Лицо у него приятное; и ему идет, когда он такой вот, весь потный, и тыльной стороной ладони вытирает мокрый лоб.

Вера представила, как она возьмет и останется в деревне и этот Чонти будет за ней ухаживать. Может, она даже выйдет за него замуж… Но если и не останется совсем, то может еще встретиться с ним сегодня, до отхода поезда, на той самой поляне в джунглях. По крайней мере будет случай испытать, каковы эти туземцы как мужчины. Знаешь, Миклош, какой дивный самец такой вот дикарь, когда его раздразнишь!.. Миклош рычит в бессильной ярости и оскаливает зубы, будто самый настоящий троглодит…

— Огромное спасибо, Чонти!

Вера протянула ему руку.

Фери остановился на мгновение, мягко взял ее пальцы, почти не сжав, как-то не по-мужски; и вот он уже взбирается на трактор.

— Не за что, Веронка!

И не оставил возможности даже для символического поцелуя.

Вера помахала ему рукой, хотелось еще что-то сказать на прощание. Правда, она сама не знала что; наугад начала было:

— В следующий раз…

Но в эту минуту трактор взревел, и Чонти не услышал ее слов. Только махнул рукой, дружелюбно и ласково. Наверняка его уже ждали. Ждали вагоны, которые надо срочно разгрузить. Ждали обязанности, которые срочно нужно выполнить. Очень мало здесь, в деревне, трактористов. Жизнь у них — не засидишься…

И Вера повернулась и пошла обратно к бабушке мимо домов, по кирпичам, положенным вдоль заборов.

Потом она вспомнила, что оставила в машине туфли. Бросила их туда, а взять забыла. Она не досадовала на себя, просто вернулась и забрала их. Колонки — вымыть ноги — поблизости не оказалось; пришлось нести туфли в руках. И она терпеливо шла, осторожно ступая по кирпичам, немного уставшая, с толстым слоем грязи на босых ногах.

Вера знала, что из-за заборов на нее тут и там смотрят люди. Она даже встретилась с кем-то, с какой-то девушкой. Почти такого же возраста, как она, или даже моложе. Раз уж Вера все равно была босиком, она сошла с тропинки, подождала, пока встречная девушка пройдет мимо. Потом сообразила, что знает ее: она была на два класса моложе Веры. Вера вспомнила и имя: Мари Сёке, конечно же, Мари Сёке. Наверное, Мари тоже ее узнала, только не захотела признать. В этом возрасте девушки уже не со всеми здороваются на улице, особенно с приезжими из Будапешта. Эх, Мари, Мари… Вере было совершенно все равно, здороваются с ней или не здороваются, смотрят из-за заборов или не смотрят, как она бредет с грязными ногами, с туфлями в руках. Посмеиваются, наверное. Смотри-ка, мол, будапештская-то барышня — познакомилась-таки с нашей грязью. Если посмеиваются, то так и должно быть. Так и должно быть, потому что они ей завидуют: ведь что там ни говори, а машина — вон она, стоит на краю дороги и Вера скоро сядет и уедет на ней. Куда уедет? В Будапешт.

А в Будапеште хорошо: там настоящая жизнь, волнующая, богатая, полная. Легкая жизнь, на поиски которой и отсюда убегали и убегают счастливцы. Только ведь жить можно по-разному. Можно жить, можно и существовать. И в Будапеште, и здесь, в деревне, — где угодно. А как надо жить? Кто способен на это ответить? Во всяком случае, не отец и не мать. Они сами не знают. И не Миклош. Причем, все они даже не догадываются, что не знают ответа. И нисколько, впрочем, от этого не страдают.

Дедушка был уже дома, старательно помогал накрывать на стол во дворе, под шелковицей.

— О, дедушка, где вы были так долго? Ведь вы сами сказали, что гусей можно там оставить!

— Гусей-то можно, дочка. Да я-то не мог домой идти нагишом.

— Нагишом?!

— Нагишом. На мне же все мокрое было после дождика. Вот и пришлось все с себя снимать да сушить там, возле Ручья.

Вера так хохотала над этим, что забыла и о своем плохом настроении. Старики смеялись вместе с ней.

— И вы там полдня так и стояли в костюме Адама?

— Так и стоял! Ну, не все время стоял. Сидел тоже.

— Вот вроде простое занятие — гусей пасти. А какие приключения бывают!

— Это точно… Ты бы вот пожила у нас немного. Пасла бы гусей… Слышь-ка, Веронка, ты бы там, на Ручье, лучше выглядела нагишом-то!

— Ты что это, отец, говоришь! — прикрикнула на него бабушка.

Над этим тоже нельзя было не посмеяться. И пока они весело суетились, накрывая втроем на стол, вдруг заскрипела калитка.

— А машина? — испуганно смотрел на