Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

словно ей нужно было сделать спектральный анализ этой улыбки. И в этот момент очень боялась оказаться субъективной в своем мнении, на которое влияют неизвестные и случайные факторы. Но что делать: она с неумолимой ясностью понимала, что Миклош вновь обрел уверенность в себе, а может быть, и чувство превосходства по отношению к ней. Что в эти минуты начался и быстро развивается обратный процесс, когда все становится на свои места.

На свои места, вот именно.

Потерявшийся в джунглях, в общем неплохой, но весьма нерешительный подросток снова становится инженером Сатмари, самоуверенным интеллигентом-европейцем. Да еще каким самоуверенным! Этот его облик Вера знала очень хорошо. Миклош Сатмари, инженер из Будапешта. Обожаемый сын своей мамули. Законный владелец этого европейского автомобиля. И водит неплохо.

Вера еще раз подумала, что вот сейчас она так же решительно подойдет, нагнется, уверенным, как у Миклоша, движением возьмет свою сумку и спокойными, неторопливыми шагами отправится на станцию. И не оглянется назад. И они никогда больше не встретятся.

Но она испугалась театральности этой сцены.

К тому же, подумала она, Миклош ведь и не поймет, что все это значит. Да и нелепо было бы взять и уйти вот так, без объяснений. Чтобы он остался, не понимая… чего? Словом, не понимая, что это на нее нашло… А действительно, что на нее нашло?

Не говоря уж о том, что нельзя поступать так с человеком, который после этого должен сесть в машину и вести ее больше двухсот километров. Еще в аварию попадет. В таком состоянии наверняка попадет в аварию.

И Вера подошла к машине. Даже с улыбкой.

Одно лишь она знала наверняка: есть нечто, в чем она теперь совершенно не уверена и над чем ей придется думать. Очень уж много тут неясного… Неясного и непонятного.

Что ж, теперь она начнет во всем этом разбираться. На это она настроилась — а это уже немало.

Миклош элегантным жестом распахнул перед ней вторую дверцу.

Они улыбнулись друг другу.

Вера села и удобно устроилась, готовясь к долгой дороге.

ЧЕЛОВЕК РОЖДАЕТСЯ

Социалистическая перестройка сознания не проста. Социализм, коммунизм строятся, как известно, не из идеального, а из «наличного», унаследованного от прошлого человеческого материала. И в братских странах тоже пришлось преодолевать инерцию этого прошлого, создавать новое общество вопреки многим давним предрассудкам, устоявшимся привычкам, представлениям.

Значит, меньше и сознательности, больше отсталого, смутного в душах.

Какие, в самом деле, еще косные крестьяне в том кооперативе, во главе которого оказался Дани (повесть Эржебет Галгоци «На полпути»)! Недоверчивые, крадущие общественное добро, слушающие кулаков. И это даже через добрый десяток лет после освобождения страны от фашизма и установления народной власти.

Но сейчас, мы знаем, в Венгрии — сплошная коллективизация, которая успела войти в быт, в обиход, стала для всех естественной и целесообразной формой крестьянского существования.

А какие встречались интеллигенты, опошляющие подчас само это понятие! Взять хоть Бенце, мужа «трусихи» Эвы из повести Имре Шаркади — этого жалкого бездарного скульптора и «мелкого, тщеславного, инертного» человека. Или отвратительного в своей равнодушной развращенности художника Тибора из той же богемно-обывательской компании.

Не будем обольщаться: такие обыватели от интеллигенции попадаются до сих пор. Это ведь они низко, подло травят, например, своего сослуживца, социального чужака для них, к тому же калеку, в повести и о более близком времени — «Легенде в поезде» Михая Варкони.

Но и в «Трусихе» эти псевдоинтеллигентные мещане глубоко противны автору — и даже его безвольной героине, чьими глазами он во многом оценивает их компанию. И Варкони ищет и находит предвестников новой, общезначимой морали, героев будущих легенд в скромных неизвестных солдатах социалистических будней — рабочих, чей самоотверженный труд стократ интеллигентней всякого пенкоснимательства, желания только пустить пыль в глаза, взять позой да звонкой фразой.

Перестройка людского сознания, переоценка моральных ценностей, значит, шла и идет. И будет идти, шириться неудержимо. Потому что сама действительность влечет за собой эту перестройку; потому что, увиденная, осмысленная, она в свой черед влияет на жизнь, помогая менять ее, улучшать.

И это понимают писатели. Венгерская литература наших дней почти вся либо прямо показывает нового человека, либо так или иначе выступает за него, облегчая, ускоряя его нарождение. Подтверждают это и герои всех повестей настоящего тома.

— Да? — может усомниться читатель. — Почему же «всех»? Ну, Дани еще, допустим… Хотя и убитый «на полпути», пошедший новым путем наполовину вслепую — закрыв глаза на весь риск и опасности неосторожной сделки с дядюшкой-кулаком, он все-таки тянется к жизни настоящей, содержательной. К жизни с размахом, с будущим, которое откроет простор его способностям, его жажде организовывать, осуществлять далеко идущие планы.

Но Эва? Она-то, главная героиня «Трусихи», разве «перестраивается»?.. Если только «назад», в обратную, мещанскую сторону, — совсем опускаясь, окончательно теряя себя. Какой же это новый человек, где тут его нарождение!

Нравственная перестройка, однако, знает свое начало и продолжение, свои стадии и противоречия. Человек сохраняет стойкую способность внутреннего роста, может не быть потерян для будущего; не замкнута эта способность раз навсегда ни возрастом, ни социальной средой, ни рамками данного произведения. Не задавшаяся однажды жизнь повторяется в других вариантах, в том числе в нашем, читательском воображении.

Литературу, останавливающую в произведении мгновенье, прекрасное, а иногда, быть может, неприглядное, одушевляет вместе с тем движение к лучшему. Она рассказывает и подсказывает: может, как говорится, «учить на отрицательном примере». Тем более что Эва у Шаркади — образ, не безусловно, не однозначно отрицательный.

Она нисколько не приукрашена писателем. Внутренняя ее опустошенность, «трусость» перед жизнью развенчиваются беспощадно, до неизбежного конца. Откуда же, однако, невольное несогласие — ощущение какой-то ненужности, античеловечности этой гибели, с которым дочитываешь повесть?

Причина, пожалуй, именно в том, что героиня Шаркади — не изначально, не насквозь мещанка в типичном, аморалистском смысле. Такой хочет ее лишь сделать ближайшее окружение, в которое она попала. Эва, конечно же, — не просто олицетворенная ошибка, изъян социального отбора, некая генетическая несуразность в новом обществе.

И писатель, хотя ничуть не переоценивает ее как личность, но и не сталкивает бесповоротно с «корабля современности» за борт, в некое историческое небытие. Ответственность за неудачную жизнь не взваливается единственно на ее слабые плечи. Да, Эве не хватает твердого внутреннего стержня. И даже встреченный ею человек другого социального уровня (Пишта) оказывается бессилен тут что-либо поделать. Слишком будничным, заурядным кажется он ей, ищущей мнимую романтику в «миллионерской» праздности. И все же наша общая забота и интерес в том, чтобы личные стержни не ломались столь самоубийственно, не выходили бесцельно и преждевременно из