Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

строя. Через голову мужа и его порочной компании «тупиковая» ее судьба словно взывает о каком-то выходе — о поддержке. О том, чтобы индивидуальный трагический конец был общественно осознан, а значит, мог стать и нравственно благим, спасительным началом.

Некая подобная апелляция, немой призыв между строк не терять людей, пусть даже слабых, запутавшихся: призыв к общественной активизации гуманизма, которая по плечу только социализму, — вот в чем истинно содержательный приговор над Эвой, вознаграждающий и возвышающий над грустным ее падением «катарсис» повести.

Гибель потерявшей себя Эвы закономерна и вместе с тем, коль скоро общество стало социалистическим, отнюдь не предполагает абсолютной, не говоря уж фатальной, власти среды. И слабость душевная — тоже еще не роковое препятствие для возможного и необходимого исторического возвышения того простого, обыкновенного или «маленького» человека, как называли его когда-то в литературе, которого новое общество призвано сделать большим и сильным.

Эта скрытая в подтексте, в художественной атмосфере, но движущая повествованием идея неделимости гуманизма и социализма, конечно, гораздо ощутимей у Шандора Шомоди Тота («Как дела, молодой человек?»), у Михая Варкони («Легенда в поезде»). Это и понятно. Тут ведь уже и сами герои сильнее помогают ей выявиться, сами ее как бы разделяя, воплощая в своих характерах и склонностях, в поступках и психологии.

Вот Андраш, герой Шомоди Тота. Совсем еще подросток, а нравственно, даже исторически — как взращенный социализмом человек — куда «старше» и Эвы, и даже Дани! Тот ведь гораздо самоуверенней и вместе легковерней, непоследовательней и неуравновешенней — готов и рубануть сплеча, и себя обмануть. Весь буквально еще «на полпути»: не сложился как мужчина, гражданин, руководитель.

Андраш между тем, несмотря на свою школьническую неуклюжесть, «подростковые» мучения, с теплым юмором и доброй серьезностью описанные в повести, поражает поистине взрослой уже прямотой, независимостью натуры. Этой прямотой, самостоятельностью обусловлено главное его качество, которое нельзя не уважать: стремление к предельной честности в мыслях и взаимоотношениях.

Оно обнаруживается уже в эпизоде с сочинением. Другой на его месте взял бы и написал в сочинении на подобную тему («Автопортрет») что-нибудь угодное учителю, лишь бы «отвязаться». Некоторые так и настрочили: помогаю, дескать, родителям, всегда стараюсь хорошо делать уроки и т. п. И не сразу, пожалуй, осудишь это почти невинное, великодушно щадящее нервы и методические авторитеты подлаживанье к надоевшим штампам. Андраш, однако, смело поднимает волнующий его, да и многих щекотливый подчас вопрос, как трудно быть откровенным.

Кто задается таким вопросом, тот уже зрело относится к жизни; у того пробудилось чувство ответственности перед собой, перед ней. Оно прежде всего и выдает в герое Шомоди Тота личность мужающую — будущего сознательного человека нового общества.

Уже и в повести он оказывается в чем-то равным иным взрослым, по крайней мере дома. Терпя неудачу в своей полудетской любви, Андраш родителям помогает спасти чувство друг к другу, сохранить мир в семье, который зависит от того, как поступит на работе отец — устоит ли против изворотливых комбинаторов — и поймет ли его мать.

Ситуация забавная и трогательная: школьник-сын оказался выше и мудрее собственных незадачливых, немножко замороченных жизнью, немножко суетных «предков». Но тем разительней подтверждает она, что Андраш — личность. И заодно опять напоминает о едином, общем убеждении венгерских писателей: социализм — исторически самая добрая, подымающая людей сила.

В самом деле, твердость Андраша — дружелюбная; прямота его — открытая, исполнена готовности помочь. В этом он — кровный брат тех рабочих, чьи дела и дни, склонности и заботы владеют помыслами Михая Варкони («Легенда в поезде»). Все они изображены в их будничном естестве, не стесняются подчас иной своей грубой привычки, вульгарного словечка. Но не «стесняются», между прочим, и потому, что в главном, в основном чувствуют себя настоящими, достойными этого высокого звания людьми: с добрым сердцем и чистой совестью.

Не обманывай, не втирай очки; не смейся над слабым, убогим; уважай за дело, а не за красивые слова; презирай всяческое «ячество», охоту до легкой славы; работай честно и товарища не подводи — вот впитанный ими с материнским молоком и вошедший в плоть и кровь, закрепленный общим повседневным бытом моральный кодекс, которым определяется их привлекательный внутренний облик.

Конечно, все это еще не собственно рабочая мораль, особенно эпохи научно-технической революции, — скорее вообще трудовая. Однако именно она — та здоровая почва, на которой всходит и всякое более высокое моральное сознание. В ней социально-психологический оплот и духовный залог дальнейшего социалистического возмужания.

Так, Веру («Уикенд в деревне» Золтана Молнара) как раз крепкие с детства нравственные устои понуждают и много лет спустя словно вернуться к своему лучшему «я», задуматься о правильном жизненном пути. Вернуться без чьей-либо очевидной поддержки, даже вопреки близкому, казалось бы, человеку, своему жениху. Ибо в глубине души у нее самой не угасло то охраняющее ее чувство, которое утратила Эва: нераздельности жизни вчерашней и сегодняшней, деревенской и городской, морали демократической и социалистической.

Деревня, куда Вера едет показать деду с бабкой своего Миклоша, весь домашний уклад стариков служат, скорее, лишь фоном для поступков, для самораскрытия и взаимоузнавания молодой пары. Но недаром все же именно здесь, у здоровых корней бытия, под кровом патриархов целительного труда, хранителей простых человеческих добродетелей, яснее проступает также их собственный облик. Особенно Веру все здесь побуждает вспоминать и мысленно сравнивать, подспудно составлять иное суждение о своем спутнике.

Дома, как говорится, «и стены помогают». Помогают и Вере освобождаться от иллюзий. Ей все меньше нравится Миклош, этот любитель легкой жизни, фальшиво-обходительный карьерист, который искренность, прямоту и многие прекрасные человеческие качества склонен отнести к разряду предрассудков. Миклош готов потешиться всей этой старомодной экзотикой, согласен ради Веры, чьей «декоративной» внешностью собирается украсить свое устроенное будущее, позабавиться высокой прадедовской моралью. Но всерьез жить, преуспевать, катить на новеньком «рено» по гладкой дорожке житейского благополучия она ему только мешает.

Появление в венгерской литературе подростков, подобных Андрашу, девушек, вроде Веры, неудовлетворенных бездумным иждивенчеством, способных отличить и отсеять добро от порока, нравственное здоровье от гнили, дает почувствовать, как меняется общий тонус самой жизни. Мещане, все эти Бенце, Тиборы и новые их отпрыски — Миклоши, так и норовящие опутать, поработить, обескрылить другие, незащищенные почему-либо людские существования, наталкиваются на ощутимое сопротивление. Так просто, как Эва, добыча им уже не дается. Новый, более стойкий сравнительно с ней человеческий тип нарождается в венгерской современности, в городской среде, хотя преемственно и восходит к деревенскому прошлому, наследует его неформальные ценности.

Этот складывающийся тип, его идеальные контуры отчасти проступают в несколько необычной — философско-иносказательной — повести Эндре Герейеша «Храни тебя бог, Ланселот!». «Идеальные», конечно, не в дурном, украшательском, а, так сказать, нравственно перспективном смысле.