Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Ибо главное ее действующее лицо, выступающий из глуби веков легендарный рыцарь Круглого стола, — это человек уже, бесспорно, незаурядный; положительный герой в самом прямом и высоком значении слова.

С ранних лет стремится он поверять личное общеполезным, а свое лучшее, заветное сделать общим достоянием. В этом — его благородство: та неувядаемая рыцарственность, которая выражается в обороне слабых, обездоленных, становясь социальной добродетелью, деянием.

Благородство Ланселота, таким образом, не какое-нибудь сословно-наследственное. Он, сын крестьянина Годревура, сам из простых и низших, из людей рядовых, обыкновенных. Это определяет высокую гуманно-демократическую направленность повести и одновременно человеческую близость нам — при всей художественной условности и нравственной исключительности — образа Ланселота.

Неукоснительно честный и последовательный, Ланселот сильнее всех именитых пэров, храбрее самого короля Артура. Тот, оказывается, смалодушничал, устрашился Дракона, который узурпировал и стережет в неприступном замке истину и справедливость (в лице доброго всеведа, волшебника Мерлина)… Но ни минуты не чванится несравненный рыцарь своими доблестями, не делает из них орудия чьего-либо унижения. Ибо потому он и герой, что не сам жаждет возвыситься, а всеблагой цели достигнуть, к завоеванию которой готовит себя твердо и строго.

Примечателен этот мотив самовоспитания. Он будто одобряет, поощряет, говоря: героем можно стать, путь этот никому не заказан — была бы достойная цель и желание послужить ей. Серьезное отношение к жизни, к своим поступкам, которое прежде всего создает личность нравственную, способную на самоотверженность, на подвиги, отличало уже Андраша у Шомоди Тота, пробуждалось у Веры из повести Золтана Молнара. И Ланселот, направляемый смолоду зреющим в нем чувством ответственности, не хочет пускать свою жизнь по ветру, расточать на пестрые пустяки, бахвальство, на придворные и любовные интриги.

Этой-то серьезностью — в ней их идеальная нравственная общность — и оскорбляет насмерть Ланселот предлагающую ему себя королеву Гиневру. Ведь она — человек совершенно иной, безнравственной и безответственной жизненной позиции, которую подрывает, посрамляет Ланселот. Ее философия — легковесная, попрыгушечья, паразитическая: та, что ныне зовется «потребительской». А он — с кормящими мир и задавленными такими вот «потребителями» низами, которых Дракон, это персонифицированное моральное зло, чудище эгоизма и деспотизма, обратил в полуживотных и которых сын Годревура и врачевательницы Вивианы, раз встретив, не может оставить, позабыть.

Для их освобождения он себя и готовит. Из них, пробуждаемых понемногу от рабского сна, вырываемых из одичалости, и вербуется — во историческое исправление старинных рыцарских легенд — войско, что свалит, заколет наконец неуязвимого Дракона.

Народ… Какая поистине вечная антитеза всяческой несправедливости и, однако, с живой, современной стороны постигаемая в иносказательной повести Герейеша. Не только не в одиночку побеждает Ланселот жестокого противника, который потерял в своей мизантропической гордыне облик человеческий. После победы вообще устанавливается не личное — королевское или его, Ланселота, — а народное верховенство, правление. Крестьянин Дарк с товарищами не только помогают вызволить истину и справедливость из драконьего плена, но вместе с рыцарем словно берут их, говоря современными словами, под демократический надзор и контроль. Повесть иносказательно защищает необходимость не только кристальной чистоты героев, революционных борцов, но и постоянной, общественной бдительности, без чего непрочна сама победа.

Не перековывающий, а сменяющий меч на орало Ланселот как бы заповедует читателям, потомкам: есть мудрость и добродетель высшая, которой государственный ум и бранные доблести, даже самые блистательные, только служат, — мирная, созидательно-трудовая. Женитьба вчерашнего, рыцаря на выходившей его дочери поселянина имеет в этом смысле прямое символическое значение. Лишь умышляющим против честного трудового счастья «драконам» будет впредь грозить столь же символически водворяемый на стенку хижины славный Ланселотов меч: не рьяный устрашитель, а скромный страж свободы и справедливости.

Совершенно разные, казалось бы, повести. Образно-интонационно и правда несхожие. Неторопливый спокойный рассказ Золтана Молнара, лишь иногда вкраплена шутка, ироническая или патетичная ремарка. Скрытое взаимное разочарование исподволь узнающих друг друга молодых людей: полное охлаждение, вероятный разрыв еще где-то впереди. И сразу же завязываемое крепчайшим драматичным узлом действие в повести Галгоци. Привлекательный своим жаром, искренним намерением, но неподготовленный герой сам беспечно, наудачу идет в расставляемую ему ловушку и лишь «по дороге» начинает соображать, как он попался. Вереница устных рассказов у Варкони, которые непринужденно льются и сменяют друг друга со всей прихотливой переменчивостью неприглаженной разговорной речи, словно записанные на пленку. И тщательно, по законам психологической прозы обработанный, насыщенный напряженными переживаниями внутренний монолог и рассказ от первого лица у Шаркади, у Шомоди Тота. И наконец, все они, вместе взятые, не выходящие из границ строго однозначного, объективированного изображения, — и двуплановая, иносказательная повесть Герейеша, которая уже примыкает к более субъективной художественной эссеистике, к историко-аллегорическому, притчевому жанру.

Тем не менее все повести роднит между собой и со многими произведениями венгерской литературы, даже других братских литератур, единая моральная проблематика, остро насущная в наши дни, когда все общество становится социалистическим. Во всех повестях в том или ином повороте, соответственно избранной ситуации и углу зрения, прямо прослеживается или идеально защищается самоопределение нового человека, сознательно гуманной, социалистически ответственной личности.

И во всех непременно подразумеваемое условие ее самоопределения и роста — живая связь с демократической почвой, средой; семейной ли, школьной, фольклорной, но деятельно-гуманистической традицией: с вековыми заветами народной борьбы за человеческое достоинство и справедливость. Заветами этими, художественно-философски преображенными, интересна и повесть «Храни тебя бог, Ланселот!».

Английская историческая и традиционно-легендарная реальность в ней, конечно, вторична, служит лишь опорой для авторской мысли. Но зато мысль впитывает и сгущает вполне реальный и злободневный историко-моральный опыт, смыкая прошлое с настоящим.

Поэтому и образ Ланселота, почти сказочно-идеальный, вместе с тем социально, даже психологически достоверен. В нем и его подвижничестве — турнирах и поисках «Мерлина», в самовоспитании и очеловечении униженного народа, братстве рыцарского меча и трудового орала — сюжетно как бы материализуется, отраженно типизируется в главных, узловых моментах также духовная эволюция, эмоционально-нравственная жизнь самого автора, свидетеля многих событий, которые стали его личным опытом, словом, заветом.

В легендарном облике перед нами — сегодняшний гражданственно мыслящий человек: друг, товарищ, а вместе и подающий высокий пример наставник прочих, более «обыкновенных», но готовых взглянуть в лицо добру и злу, сделать неэгоистические выводы из жизненных конфликтов людей венгерской современности. Товарищ, который привлекает их пытливые взоры в том числе к мировым политическим горизонтам. Разве в царстве все попирающего и подавляющего Дракона не чудится мрачная атмосфера режимов какого-нибудь Дювалье, Батисты или Пиночета, а в его же мертвенно софистических, коварно хитроумных вещаньях нечто, может быть, от восточной, азиатски изощренной казуистики?.. А в здравом практическом смысле и строгой чистоте Ланселота — что-то от строящих и вынашивающих в своих сердцах новый социальный порядок латиноамериканских и других революционеров?..

Венгерская проза последних полутора десятилетий, понятно, далеко не исчерпывается