Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

не нынешние времена в целом, а лишь неопределенность собственной жизни. Но не стала спорить. В конце концов, она, может быть, действительно преувеличивает насчет этой непроглядной неопределенности и неизвестности.

Она вынесла из кухни бидоны, поставила их перед дверьми.

— Ну пошли, раз пообещал!

Миклош бросил взгляд на дедушку и даже руками слегка развел. Вот, мол, она, наша судьба. Еще не женился, а уже приходится по струнке ходить.

Дедушка попытался ответить таким же заговорщическим взглядом. Но и улыбка, и движение руки (мол, и не говори, сам знаю) получились у него какими-то нескладными.

Вера видела это, и у нее заскребло на сердце. Совсем не осталось сил у старого. Даже на улыбку, на жест. Он еще держится, еще сохраняет видимость. Но мускулы, кости, нервы уже никуда не годятся. И только какое-то непонятное, не поддающееся словесному выражению чувство долга заставляет его подниматься ни свет ни заря, тащиться куда-то с гусями, вечером снова тащиться, чтобы пригнать их домой. Как бабушку что-то заставляет ежедневно готовить обед. Возиться с пером, делать эти перины, горой лежащие в горнице. И вообще дышать, двигаться, жить…

Вера взяла два бидона и пошла.

Миклош, вздохнув, двинулся за ней с двумя другими бидонами.

Едва они добрались до колонки, с другой стороны улицы к ним подошла тетя Шари.

— Ой, Веронка, я ведь видела, что застряла ваша машина в грязи… Я уж и не знала, что с вами будет… Мог ведь и снова дождь пойти… дай бог, чтоб пошел, так уж он нужен, так нужен… Если б этот парнишка-тракторист не помог… очень славный парень, я даже удивляюсь, что в нынешние времена еще остались такие…

— Полно, тетя Шари… почему не помочь другому, когда можно? Люди ведь мы…

— Ой, Веронка, молодая ты еще, не знаешь ты людей! Они убить друг друга готовы, чтобы самим вперед вылезть, не то что помочь… Уж этот нынешний мир — он такой…

— Ставьте, пожалуйста! — предупредительно сказал Миклош. — Я накачаю!

— А жених-то твой — что за вежливый молодой человек… Что и говорить — городское воспитание. Это ведь сразу видно, кто из какого гнезда вылетел!

— Правильно, тетя Шари, этого молодого человека очень хорошо воспитали; ему и мамаша всегда твердила: мол, не отходи от колодца, сынок, если пожилая дама рядом стоит, накачай и ей воду и тогда долго жить будешь на свете! Ну, будьте здоровы, тетя Шари!..

Не хватало ей еще и этой тети Шари — для полноты ощущений.

Миклош, с трудом удержавшись от хохота, молча тащил за ней полные бидоны. И вроде бы даже держал их ловчее, чем вчера вечером, не плескал себе на брюки.

Когда они вернулись домой, бабушка сметала крошки со скатерти, чтобы бросить цыплятам, а дедушка возился со столом, пытался в одиночку внести его в кухню, протиснув в узкую дверь.

— Давайте я посуду помою, бабушка! — попросила Вера.

Та не возражала: всё позже уедут, хоть на несколько минут, ведь Вера об отъезде говорила.

И вообще Верины слова прозвучали совсем не как просьба, потому что возражений тут не было предусмотрено.

Вера вынесла на крыльцо две скамеечки, устроилась на них с посудой. Руки ее действовали сами собой, мысли были заняты другим. Пожалуй, она для того и взялась за эту посуду, чтобы поразмыслить немного.

Она вновь и вновь воспроизводила перед внутренним взором только что виденную картину: как бабушка сыплет крошки цыплятам, а дедушка волочет в кухню неудобный стол. И вообще думала об этих стариках.

Она вспоминала, что, какое бы дело им ни предстояло, они никогда не обсуждали, что и как. Они как-то всегда и так, без слов знали, что должен делать каждый.

Не так уж много сказали они друг другу за свою жизнь. Что же связывало их, что удерживало друг возле друга? Если спросить их об этом, ответили бы они ей? Если бы даже захотели — смогли бы ответить?

Скорей всего, подобные мысли им и в голову никогда не приходили. Уж коли что бог соединил, человеку ли пытаться это разъединить!

Но разве в том лишь дело, что ее отец и мать не склоняли голову под благословенье священника, не представали пред лицо божье? Не вмешивали в свои дела всякие там трансцендентальные силы. Не мистифицировали брак, а считали его своим личным делом. Сами заключили — сами расторгли.

Разве только в этом дело?

Если дело только в этом, значит, сам рациональный характер нынешних браков подсказывает: раз брак имеет начало, то должен иметь и конец. Через два года, через десять лет выбирай себе другую пару.

Может, это самое правильное?

Но что это не так, Вера чувствовала всем своим существом.

Однако если двух человек на всю жизнь должен нерасторжимо связать неизвестно кем и чем — религией ли, моралью, обычаями, предрассудками ли — продиктованный закон… нет, этого ей тоже было мало.

Конечно, нужен какой-то рациональный принцип, но и что-то возвышенное тоже нужно…

Но что должно стать — «в этом нынешнем мире» — рациональным, разумным началом, на котором будет строиться союз двух людей? И что может придать этому союзу возвышенность, пафос?..

Вера мыла посуду. Может быть, написать об этом статью? Изменение характера и функций первичной ячейки общества. Или что-нибудь в этом же роде. Специальная статья, строго научные формулировки…

Прежде браки строились не на личных симпатиях, а на неумолимом диктате материальных интересов. В семье крепостного крестьянина или ремесленника между мужчиной и женщиной существовало строгое распределение обязанностей, связанное с производственным процессом; обязанности были даже у детей — как у дополнительной рабочей силы.

Однако такой производственной единицы, а значит, и таких устоявшихся, сотни раз проверенных жизнью правил семейной жизни уже не существует. В наши дни каждый брак — это договор без условий. Подписанный, но незаполненный бланк договора. Впрочем, в нем нечего и заполнять, потому что там и рубрик-то нет. В общем, сплошная импровизация…

Вот так в голове, хочешь ты этого или не хочешь, научный, объективный, отвлеченный подход смешивается со всякими субъективными, частными проблемами…

А, все равно. Впрочем, не все равно… Значит, так: чтобы двое без всяких готовых нот могли долго играть в четыре руки — и играть согласно, а не каждый свое, — требуется, несомненно, нечто гораздо большее, чем подчинение древним, во всех деталях разработанным и отшлифованным порядкам, подчинение твердым правилам… В общем, это куда труднее, чем строго выполнять хорошо заученные правила жесткого порядка… Особенно если стремиться к такому полному согласию, как у бабушки с дедушкой. Которые настолько впитали в себя закон, что даже и не подозревают, что подчиняются ему. Ведь