Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Каковы же они, наши сегодняшние потребности? Вот их бы и надо искать, открывать, чтобы воплощать в законы, обычаи, общественную мораль.

Или это было бы просто слабостью? Страхом перед необходимостью постоянной импровизации? Боязнью свободы, жизни без правил?

Для бабушки с дедушкой мысли друг друга ясны, открыты. В любой жизненной ситуации каждый знает, что сказал бы, как поступил бы другой. Они не преподносят друг другу сюрпризов.

Не то что Миклош — там, на станции. Когда она уже договорилась насчет трактора, он влез со своим бумажником и все испортил.

Да нет, речь, наверное, совсем не об этом.

Речь о главных вещах. В первую очередь о таких, как прежде: земля, корова, свинья и прочее… теперь вот гуси. То есть о том, к чему стремиться, ради чего жить.

А смогут ли они с Миклошем вместе стремиться к чему-нибудь, желать чего-нибудь? Способны ли так вот, без слов, знать, что делает другой? С такой же естественностью?

— Дайте ему щетку, бабушка! Или что-нибудь… пусть грязь с ботинок соскребет!

— Зачем? — спросил Миклош. — Все равно запачкаю, когда на улицу выйдем.

— Видите, какой он.

Старики улыбались. Уж эта Веронка: еще невеста, а начинает будущего мужа воспитывать. Дети, что с них возьмешь.

Конечно, дедушка с бабушкой видят лишь двух милых детей. Нас они не видят. Другое у них зрение. Но можно ли вообще нас видеть такими, какие мы есть? Мы-то — видим ли сами себя? Или хотя бы друг друга?

Пришла минута, когда нужно было вставать и прощаться.

Миклош не понимал, как это так: его сумка уже в машине, а Верина — у нее в руке; но сейчас был не тот момент, чтобы выяснять это.

Все же прощались они с таким видом, будто вскоре должны были увидеться снова. По крайней мере будто надеялись на это.

Но в душе все чувствовали, что, наверное, никогда больше не встретятся. Безоблачная идиллия, светлое настроение прощального обеда странным образом не успокоило стариков, не убедило их, что у внучки все складывается хорошо, что свадьба не за горами, а там можно надеяться на более частые встречи. Наоборот, обед этот породил у них догадку, что они расстаются с внучкой навсегда. Да и Вера, стараясь, чтобы ее колкости выглядели как ласковая ворчливость любящей невесты, и в то же время зная, что это получается у нее довольно фальшиво, и догадываясь, что старики с их инстинктивной проницательностью, наверное, видят ее насквозь, — Вера в душе прощалась с ними всерьез. Словно чувствовала, что скоро, скоро они будут жить лишь в ее воспоминаниях, заняв место где-то в бесконечной цепи предков, покоящихся в безвестных могилах на старом кладбище. Где, впрочем, давно уже никого не хоронят. Где стоят надгробные столбики-копья, где растут неизвестные пышные цветы и лежат под деревьями лиловые тени…

Последние горячие объятия у калитки. Горячие? Нет, холодные, сжимающие сердце, костлявые объятия. Слезы. Горячие… холодные как лед.

Потом оставалось только махать рукой, оборачиваясь назад.

Дорожка, редко положенные кирпичи. Миклош, когда она остановилась помахать в первый раз, даже отступил с дорожки в сторону. В самую грязь.

Старики стояли в калитке, кивали. Пытались улыбаться, да не очень у них это получалось.

«Один день в жизни Миклоша», — думала Вера. Еще вчера он вел бы себя по-другому. И один день что-то меняет в характере человека. Она не знала, в чем тут разница, если Миклош отступил в грязь сегодня и если бы он отступил вчера. И не знала, лучше это или хуже, лишь чувствовала: что-то изменилось.

Старики. Вера даже отсюда видела эти их неполучившиеся улыбки. Что-то болезненно стеснило ей сердце, и она чуть не разрыдалась. Лучше уж смеяться. Она засмеялась и весело помахала им еще раз. Потом пошла быстро, почти бегом, прыгая с кирпича на кирпич.

Миклош очень спешил, но едва поспевал за ней. Она заметила это, подождала его, потом протянула ему свою сумку.

— Пусть хоть какая-то польза от тебя будет.

Миклош взял сумку, счастливый. Этот жест, ему казалось, означал, что Вера после долгой размолвки хочет наконец помириться. Не то чтобы они поссорились. Но у него было такое ощущение, что их теперешние отношения нуждаются в чем-то вроде примирения.

Он взял ее яркую сумку и понес с серьезным видом, шагая по кирпичам. И в эти минуты, идя друг за другом вдоль воскресной деревни, дремлющей в послеобеденном сне, одни на широкой грязной улице, на узкой кирпичной дорожке, они ощутили, что вроде бы вновь стали ближе друг другу.

Веру удивил новый поворот в ее настроении. В отношении к Миклошу. Может быть, ее мнение не всегда зависит от того, как ведет себя Миклош, а от нее самой, от ее душевного состояния, от того, какими глазами она смотрит на мир и на него, Миклоша. Но тогда от чего зависит душевное состояние? И что влияет на ви́дение мира?

Если она ласкова, терпелива, если чувствует симпатию, даже любовь, в чем причина этого? Может быть, просто в слепой тяге к существу противоположного пола, подходящему ей по возрасту и приятному на вид?

Но ведь нечто подобное ощущает наверняка любое животное или, если брать более узко, любое достаточно высоко развитое млекопитающее, особенно если объект внимания относится к другому полу, не проявляет враждебных намерений, да еще если оба встречаются не в первый раз?

Но человек-то, человек ведь чем-то отличается от животного?

Когда они дошли до угла, Миклош обогнал ее и побежал вперед. Вера, правда, все еще не была уверена, только ли сейчас Миклош увидел машину или притворяется. Во всяком случае, он радостно вскрикнул и бросился к «рено». И ощупал его со всех сторон, радуясь, как ребенок.

Бог его знает; все же машина стоит на краю дороги, под раскидистой кроной шелковицы; если Миклош быстро повернул за угол, не взглянув в ту сторону, так, пожалуй, он и в самом деле ее не заметил…

Открыть дверцы Миклош не мог, ключ был у Веры.

Он нетерпеливо топтался рядом с машиной и, не выдержав, пошел Вере навстречу, издали протягивая руку.

— Что тебе?

— Ключ.

— А… — сказала Вера, будто лишь сейчас догадавшись, что ему надо. Сунула руку в карман, достала ключ. — Вот…

Миклош вернулся к машине, открыл ее, распахнул дверцу, нагнувшись, бросил Верину сумку на заднее сиденье. Потом выпрямился, улыбаясь широко и довольно.

Вера смотрела, как он улыбается. Смотрела внимательно,