Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

провожал из клиники выздоровевшего юношу – того самого, чьё сердце он держал в своей ладони, массировал его, возвращая к жизни. К больнице подъехал автобус. В нём было более двадцати юношей и девушек – целая бригада. Теперь Мансур знал, что джигит работает на стройке завода большой химии бригадиром монтажников, что бригада у него передовая. Скоро парень снова займёт своё место в рядах строителей.

Среди девушек одна обращала внимание на себя. Она стояла впереди подружек, то расплетала, то заплетала перекинутую через плечо косу. Ясно, что волнуется больше всех. Может быть, это невеста джигита?

Мансур спустился вниз. Врачи, сёстры уже собрались в вестибюле. Мансур велел открыть настежь двери. Теперь слышно стало, как задорно играет гармошка. Вместе с товарищами и подругами вбежала в вестибюль девушка с длинной косой. На глазах у всех она обняла парня, расцеловала, приникла головой к его груди, словно говоря: «Никому я тебя не отдам».

Радостно поздоровавшись со всеми своими друзьями, джигит вернулся к группе работников больницы, крепко-крепко пожал Мансуру руку.

– Спасибо, Мансур Абузарович. Спасибо! Век не забуду! – тепло и растроганно говорил он. Затем поблагодарил Татьяну Степановну и других работников.

Девушка ни на шаг не отступала от него. В глазах у неё радость и ещё не изжитый страх. Вдруг она опомнилась, начала хватать из рук подружек цветы, раздавать их врачам и сёстрам.

Вот они с шумом и гамом, как это бывает у молодёжи, вышли на улицу, уселись под звуки гармошки в автобус. Машина тронулась, из открытых окон замахали руками, на миг показалось, потом исчезло счастливое лицо юноши. Вот и скрылась за углом машина. Оборвались звуки гармошки. Ребята уехали, чтобы творить в жизни большие дела, а врачи, сёстры и санитарки разошлись по своим палатам, снова принялись за обычные хлопоты.

Через пятнадцать – двадцать минут Мансур уже стоял у операционного стола. Сегодня операции лёгкие. Ещё не было и двенадцати, а он уже закончил свою работу. Стал собираться домой. Позвонил Гульшагиде. Трубку взяла Диляфруз, радостным голосом сообщила:

– Она уже ушла домой! Сейчас и я пойду.

– Смотрите, не опаздывайте, Диляфруз! – предупредил Мансур.

Он снял халат.

– Не задерживайтесь, Мансур Абузарович, собирайтесь поскорее, – торопили его товарищи, зная, какой нынче счастливый день у Мансура. Улыбаясь в ответ на поздравления сослуживцев, Мансур уже надел шляпу, перекинул плащ через руку, – сегодня ясно и тепло, а он утром взял плащ на случай дождя, вот теперь и таскайся с этим плащом.

Вдруг зазвенел телефон. Кто-то взял трубку:

– Мансур Абузарович, вас.

«Гульшагида…» – мелькнула радостная мысль у Мансура. Но в трубке послышался взволнованный голос Самуила Абрамовича:

– Мансур Абузарович, вы ещё не ушли?.. Пожалуйста, никуда не отлучайтесь. И пусть все будут на местах. На железнодорожной станции большая авария. Через несколько минут к нам начнут привозить пострадавших… К нам выехал министр… Все на свои места! Подготовить операционный блок!

Мансур так и застыл с трубкой в руке. В трубке слышался сигнал отбоя – ту-ту, а Мансур всё ещё стоял на месте. Авария на железной дороге – это как на войне. Никто заранее не знает, какие будут операции, сколько их предстоит сделать, сколько потребуется времени.

Наконец Мансур опомнился:

– Товарищи, на железной дороге авария!.. Немедленно приготовьте операционный блок и всё необходимое!

Он быстро набрал номер больницы Гульшагиды, спросил Диляфруз. Ему ответили – она только что ушла. Позвонил домой – никто не подошёл к телефону. А в клинике уже началась суета: машины с красным крестом одна за другой въезжали в ворота.

Надев халат, Мансур побежал в операционную.

– Я сам позвоню домой к вам, извинюсь перед Гульшагидой Бадриевной! – сказал попавшийся навстречу Самуил Абрамович. – Не теряйте ни минуты!..

Мансур вырвал листок из блокнота, набросал несколько слов.

– Вот домашний адрес Гульшагиды и коротенькая записка ей. Очень прошу, пошлите с кем-нибудь!

Самуил Абрамович сунул записку в карман и убежал вниз, в приёмную.

Катастрофа была серьёзной, пострадавших много. Мансур, как и другие хирурги, работал, не поднимая головы. Одного пострадавшего уносили со стола и тут же клали второго, третьего. У многих тяжкие повреждения.

Когда Мансур вышел из операционной, уже стемнело. Опять встретил Самуила Абрамовича, спросил:

– Отослали мою записку?

Самуил Абрамович растерянно сунул руку в карман халата и… вынул записку. Мансур побледнел.

– Что же вы… – только смог выговорить он.

– Извините… Замотался… Ведь такое столпотворение было… – оправдывался Самуил Абрамович.

Мансур сбросил халат, побежал вниз. И остановился посредине лестницы. Гульшагида и Диляфруз стояли внизу.

– Прости… простите… – бормотал Мансур, подходя к ним.

– Ничего, я всё знаю… Ты не беспокойся… Ведь завтра весь день наш, – измученным голосом сказала Гульшагида и провела рукой по его волосам. – Ты очень устал? Пойдём, дома тоже знают.

12

Свадьбу собирались провести без особого шума, тихо и скромно, но как начали составлять список приглашённых, ясно стало, что не только одного званого обеда мало, но, пожалуй, и двумя не обойдёшься. И родственников много, и друзей вполне достаточно. Никого забывать не хочется. Хоть и говорят, что свадьба не обходится без обиды, но обижать никого не хотели. Решили так: в первый вечер пригласить всех близких и дальних родственников, во второй – друзей и коллег.

– Ты, свет мой Гульшагида, – уже не первый раз напоминала Мадина-ханум, – никого из своих не забывай. Хоть из города, хоть из деревни – всех зови.

Гульшагиде почти некого звать из деревни… Ну, Сахипджамал, потом Бибисара и Аглетдин-бабай… Да ещё три-четыре человека врачей и сестёр акъярской больницы, если они будут свободны.

Посоветовались с Мансуром. Потом позвонила в Акъяр, вызвала к телефону Бибисару и передала ей, кого следует пригласить на свадьбу.

Теперь самые большие заботы – приготовление угощений да убранство квартиры. Старые, тяжёлые, потемневшие от времени люстры заменены новыми, более лёгкими. На книжные шкафы поставлены вазы с цветами. Пёстрые гардины, занавески на окнах придали комнатам уют. Мадина-ханум ни за что не хотела расставаться с картиной – видом старинной Венеции, пришлось заказать новую раму – и картина точно помолодела. А когда развесили по стенам несколько гармонирующих с ней по тону эстампов, это ещё больше оживило зал. Но кабинету Абузара Гиреевича не удалось придать особенной новизны. Хозяин не пожелал изменять привычную для него обстановку. Статуэтки и художественные миниатюры в позолоченных рамках, случайный набор изделий искусства разных стран, образчики фарфора, в котором Абузар Гиреевич считал себя знатоком, старинный, тяжеловесный стол, покрытый зелёным сукном, такое же массивное кресло с высокой спинкой, наконец, отлитая из бронзы охотничья собака на