Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Но вот Абузар Гиреевич поднялся с места, пригласил Гульшагиду и Мансура в свой кабинет. Он заговорил о диссертации Гульшагиды. Говорил так горячо и убеждённо, что Гульшагиде захотелось немедленно бросить всякую другую работу, приняться за диссертацию.

Профессор показал ей две толстые папки:

– Вот здесь интересные материалы для вас, Гульшагида. Думаю, что они пригодятся. Сам я уже не успею воспользоваться ими.

Гульшагида не знала, что и ответить.

Абузар Гиреевич отдаёт ей самое заветное. Чем заслужила она это доверие? И как отплатит за него? Она только сумела сказать:

– Спасибо, Абузар Гиреевич. Вы очень добры ко мне… Я постараюсь…

– Возможно, я добр к вам, Гульшагида. Но я больше всего люблю медицину. И ради этой науки, так необходимой человечеству, мне ничего не жаль. Я понимаю: никто не в силах переделать все дела на свете. То, чего не успел доделать я, сделает ваше поколение. И так бесконечно. Это – непреложный закон. Но каждый должен отдать людям всё, что у него есть. Нет смысла уносить это с собой в могилу.

А когда Гульшагида собралась уходить, Гульчечек вдруг прильнула к ней:

– Поживи у нас, тётя Гульшагида… мы с тобой будем ходить в садик.

Это было сказано с детской непосредственностью. Гульшагиду обрадовал порыв девочки. Она склонилась над Гульчечек, принялась целовать её в щёчки, в глаза.

Счастливое чувство не покидало Гульшагиду и на улице. Должно быть, это слишком бросалось в глаза.

– Что с тобой? – вдруг спросил Мансур.

– А что? – задорно переспросила Гульшагида.

– Как тебе сказать… – не сразу ответил Мансур. – Ну, очень уж радуешься, ликуешь в душе.

Гульшагида рассмеялась. И смех у неё был сегодня какой-то иной. Во всяком случае, раньше она очень редко смеялась на улице так непринуждённо и звонко.

– Да, радуюсь, ликую, торжествую! – говорила она в приподнятом тоне. – Ах, Мансур, ты ничего не знаешь!..

– Ты что, так сильно обрадовалась папкам, которые получила?

– Глупенький ты, Мансур!

Он взял её под руку. Они повернули на Булачную улицу, пошли вдоль набережной. Небесный купол – тёмно-синий до черноты – весь был усыпан звёздами. С тех пор как переехала в Казань, Гульшагида ещё не видела здесь такого удивительного звёздного вечера.

– Ну, значит, ты радуешься, что вам разрешили пристройку? – всё ещё пытался по-своему объяснить Мансур настроение Гульшагиды.

– Только-то! Ну-ка, посмотри мне в глаза, – смеясь, приказала Гульшагида. – Нет, ты и правда глупый, Мансур!

По-разному можно сказать это слово «глупый». На этот раз в устах Гульшагиды оно прозвучало: «Я ведь очень-очень люблю тебя». И он ласково взглянул на неё.

– А ты слышала, как на днях одна студентка исполняла по радио твою любимую песню «Акъяр»? – вдруг спросил он, словно желая сказать ей что-то очень заветное. – Вот, слушай…

Он принялся напевать…

Что случилось с Мансуром? Он ведь никогда не рисковал петь при ней, не полагаясь ни на свой голос, ни на слух. Должно быть, сегодняшний вечер и для него какой-то особенный. И Гульшагида принялась без слов подпевать ему.

Над озером Кабан показался серп месяца. Весна чувствовалась во всём. Вода уже заливала поверхность льда. Слышно было, как она журчит и булькает.

– Мансур!.. – вдруг начала Гульшагида. – Я должна до конца объяснить тебе этот неприятный случай… – Странно – Гульшагида вроде и не собиралась объясняться подробно с Мансуром по поводу той вечеринки, и вдруг как-то само собой вырвалось. – Помнишь, я кое-что рассказывала тебе по телефону…

– Да, помню, – подтвердил Мансур. – И, пожалуйста, не вдавайся в подробности. Я всё понял… Я верю тебе! – добавил он.

– А мне показалось тогда, что ты в чём-то сомневаешься… во мне сомневаешься, – уточнила она, сделав усилие над собой. – Между нами, Мансур, не должно быть никаких неясностей, недоговорённостей. Скажи мне всю правду – какое у тебя было тогда настроение?

Мансур, не задумываясь, ответил:

– Скажу. Я действительно немного обиделся тогда. Но это длилось какую-то минуту. Если говорить точно, это даже не обида была, а досада, что не могу тотчас же увидеть тебя. Вот как это было.

Гульшагида ни о чём больше не спрашивала, шла молча.

Зато разговорился Мансур. Когда они миновали освещённую яркими огнями набережную озера Кабан и направились по безлюдной улице к дому Гульшагиды, Мансур сказал:

– Ты должна понять, Гульшагида, я не могу больше жить без тебя!.. – Мансур приостановился, коротко взглянул на Гульшагиду и с внезапной смелостью поцеловал её. – А теперь, – тяжело переводя дыхание, проговорил он, – можешь меня… если хочешь, по щеке ударить! – Он стоял опустив голову, словно и в самом деле ожидая удара.

Гульшагида медленно сняла перчатку, осторожно погладила Мансура по шершавой, небритой щеке.

– Глупый!..

– Ты уж третий раз назвала меня глупым, – значит, я действительно не в себе!

Мансур взял её руки, начал жарко целовать их. Гульшагида не отнимала рук. Глаза у неё светились счастьем. Порой она настороженно оглядывалась. Вон с той стороны улицы смотрят на них два парня-ротозея, а с ними – длинная, как жердь, девица. Наконец им наскучило любопытничать, и они пошли своей дорогой. Теперь Гульшагида с прорвавшейся страстью обняла Мансура, поцеловала его в губы долгим поцелуем.

– Это – уговор? – шёпотом спросил Мансур, когда губы их разъединились.

– Уговор, – тихо подтвердила Гульшагида. – Придёшь к себе – приласкай Гульчечек…

Когда Гульшагида вернулась, в доме уже все спали. Она ещё ни разу не возвращалась так поздно. Ей было неловко перед хозяевами и в то же время хотелось чувствовать себя гордой, независимой.

Сняв пальто, она на цыпочках подошла к окну и выглянула из-за цветов на улицу. Там было пустынно, никого не видно. В другие вечера, когда Мансур провожал Гульшагиду, он обычно после прощания ещё стоял некоторое время под окнами. Сегодня она взяла с него слово, чтобы он сразу же пошёл домой. Послушался ведь! А всё же лучше бы он нынче был непослушным, – Гульшагиде так хотелось ещё раз взглянуть на него, хотя бы через окошко. Нет, ушёл…

Она села к столу, начала просматривать папки Абузара Гиреевича. Какой богатый и ценный материал! Столько надо было потратить времени, чтобы всё это собрать и систематизировать! В душе её поднялась волна благодарности к профессору – эту благодарность она не сумеет высказать словами.

Долго она сидела за столом, молча переживая свою радость. Она готова была просидеть до самого утра. Но, оказывается, прилив огромной радости иногда валит человека с ног точно так же, как и непомерная усталость. Радости столько, что не вмещает грудь. Ведь они условились!.. Условились!..

Гульшагида присела на край кровати, закинула руки за голову и