Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– «Милая Диляфруз, жду тебя сегодня в восемь часов вечера у кинотеатра «Чаткы». С.»

– Что это за глупую записку ты сочинил? – спросила Диляфруз, убирая со стола. – Зачем?

– Вот, читай сама. Она тебе адресована. Должно быть, ты забыла о назначенном свиданье…

Диляфруз взяла у него записку, глянула и запылала.

– Где ты её взял? – растерянно спросила она.

– Не всё ли равно… Впрочем… – Юматша показал книгу, – вот здесь.

И Диляфруз сразу всё вспомнила. Это было время, когда она дружила и встречалась с Салахом. Однажды, уходя с работы, он сунул эту записку Диляфруз. А она спрятала её в один из своих учебников. И вот теперь случайно Юматша натолкнулся на записку, не обозначенную ни числом, ни годом.

– Это давнишняя записка… Ещё в девичью пору, – еле слышно сказала Диляфруз.

– А кто писал?

– Салах…

– Ты можешь это доказать? – С. – ещё не значит Салах. Это может быть и Садри, и Степан, и Салим…

– Юматша! – оскорблённо воскликнула Диляфруз, встав перед мужем. – Что за допрос? Ты меня унижаешь! Я ни в чём не виновата! – и она зарыдала, закрыв ладонями лицо.

Игра перешла границы. Юматша уже раскаивался, что затеял шутливый допрос, принятый Диляфруз так болезненно. Он принялся успокаивать жену, вытирая ей слёзы платком.

– Диля, я уже тебе говорил… Я не страдаю глупой, необоснованной ревностью. Я сразу понял, что это старая записка, и решил подшутить над тобой. Ну, прости, пожалуйста. Неужели ты всерьёз поверила? Я был бы непроходимо глуп, если бы стал попрекать тебя записками, полученными ещё в девичьи годы. Ты ещё раз прости меня, но мне почему-то кажется… я сам не могу объяснить, почему… Кажется, что между этой запиской и той, которая осталась после твоей сестры Дильбар-ханум, есть какая-то связь. Ты вправе спросить: какая? Когда я натолкнулся случайно на эту записку, мне вдруг показалось, что твоя сестра могла в своей записке, в посмертной, упомянуть того же самого С. Скажи, Диля, есть ли у меня почва для таких подозрений? Скажи, Салах Саматов был знаком с твоей сестрой, Дильбар-ханум?

Диляфруз была поражена. Она и сама давно испытывала угрызения совести, что не была до конца искренна перед мужем, но не знала, как открыться в этом. А теперь ей тем более не хотелось бы впутывать в дело Саматова, который и без того сплетничает и клевещет. Но никуда не денешься, надо быть откровенной.

И Диляфруз призналась: да, она познакомила Саматова со своей сестрой, они вместе бывали у неё… Навещал ли Саматов Дильбар-ханум в больнице, перед тем как она согласилась оперироваться у Мансура, Диляфруз не может сказать точно, но вполне возможно, что навещал…

Юматша слушал эту исповедь, курил, смотрел в тёмное окно. Притихшая Диляфруз уже не плакала, сидела, сжавшись, в углу дивана. На лице – горе и страдание. Она боялась, что теперь Юматша за скрытность разлюбит её, и она на всю жизнь останется несчастной.

Но муж больше не попрекнул её ни одним словом, и разговора на эту тему больше не возобновлял, ни в этот вечер, ни после.

Проходили дни, Диляфруз начала успокаиваться после пережитой неприятности. Но вот сегодня Юматша, вернувшись с работы, рассказал жене новость, которая – уже по другому поводу – опять не на шутку взволновала Диляфруз.

Юматша случайно встретил на улице знакомого врача, работающего в железнодорожной больнице. Он рассказал, что в прошлое воскресенье был на домашней вечеринке у знакомых. Там встретил и Фазылджана Янгуру с… Гульшагидой.

– Должно быть, случайно очутились вместе, – перебила мужа Диляфруз: – Гульшагиду позвали, а она не знала, что Янгура тоже приглашён.

– Этого я не могу сказать, – продолжал Юматша. – Но слушай, что было дальше. Когда подвыпили, один из гостей, то ли под влиянием винных паров, то ли для того, чтобы испытать Гульшагиду, поднял тост «за счастье молодых», имея в виду Гульшагиду и Янгуру. Все встали. Гульшагида с негодованием потребовала от Янгуры объяснения. Тот отговорился: дескать, пусть шутка принесёт счастье. И разгневанная Гульшагида покинула вечеринку…

Диляфруз, не дав ему договорить, испуганно спросила:

– Ты и Мансуру-абы рассказал об этом?! – И, услышав утвердительный ответ, горько посетовала: – Ах, Юматша, зачем ты сделал глупость?! Ведь сам понимаешь, как тяжело, когда слышишь от людей такое. Ах, Юматша, Юматша, что ты натворил! Ты иногда нисколько не задумываешься над своими поступками!

И вправду, Юматша только сейчас понял свою ошибку. Но что поделаешь, слово – стрела, вылетит – не вернёшь. Он ведь рассказал с самыми добрыми намерениями – хотел осудить Янгуру, оправдать Гульшагиду, в то же время морально поддержать друга. Вот и накосил сена дугой!

– Я и в самом деле дурака свалял, – признался он. И после некоторого раздумья добавил: – А что, если я завтра пойду в больницу и объяснюсь с Гульшагидой?

– Не делай второй глупости, Юматша, – испугалась Диляфруз. – Это их тайна, она касается только двоих. В такое не посвящают и самых близких друзей. Сердечная рана очень болезненна. Ты даже не представляешь…

Юматша обнял жену…

– Умница ты моя, золотая!.. Ну, а если Мансур сам скажет Гульшагиде о том, что я ему наговорил?

– Не скажет! – без колебаний произнесла Диляфруз. – Я почему-то уверена, что не скажет… Мансур не захочет унижать Гульшагиду подозрениями.

* * *

В ближайший выходной день Юматша постучался в дверь квартиры Саматова.

– О-о, вот нежданный гость! – встретил его возгласом Саматов, но на лице у него было недоумение. – Проходите, пожалуйста, садитесь, – продолжал он, стараясь не выдать тревогу.

Юматша снял пальто, шапку, сел, держа между ног увесистую палку.

Жильё Саматова было в таком беспорядке, какой могут терпеть только люди, ведущие легкомысленный образ жизни: на столе – неубранные объедки, немытые тарелки, окурки; на полу – мусор; на стульях разбросана одежда хозяина. Сам Салах в майке и трусах.

– Милости просим! – говорил он, словно боясь молчания. Достал откуда-то из-за дивана начатую бутылку коньяку, изрезал на ломтики половинку лимона. – Пожалуйста! – Он первый поднял рюмку. – За ваше здоровье!

Юматша не заставил упрашивать себя, выпил. Но когда Салах начал наливать по второй, отодвинул свою рюмку.

– Я пришёл, Салах, для того, чтобы объясниться по-мужски, напрямик, – начал он, зажигая папироску. – Конечно, можно было явиться к вам на работу и объясниться официально. Но с глазу на глаз, по-моему, лучше.

Саматов опрокинул вторую рюмку.

– Пожалуйста, – буркнул он. – Теперь, как говорится, я в центре внимания. Обо мне болтает всякий, у кого язык зачешется.

– Только будем серьёзны, – предупредил Юматша. – Я говорю не потому, что язык чешется,