Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Но Мансур не вправе мириться с этим. Он знает – между клинической и действительной смертью человека есть решающие четыре-пять минут. За эти четыре-пять минут жизненные импульсы ещё не успевают целиком покинуть организм клинически умершего человека. Только по истечении этих минут, если ничего не изменится к лучшему, всё в человеке полностью парализуется и наступает истинный конец.

Мансур протянул руку. Операционная сестра Наталья Владимировна должна подать тот единственный инструмент, который он безмолвно требует. И она не имеет права ошибиться, опоздать. Она в то же мгновение вложила в энергичную и быструю руку хирурга острый скальпель.

Одним разрезом Мансур вскрыл больному грудь и, бросив нож в таз, взял пальцами остановившееся сердце, начал умело массировать, заставляя комок ткани механически сокращаться. Одновременно ассистенты хирурга приступили к внутриартериальному переливанию крови. Стрелки на приборах зашевелились. Но сердце ещё не возобновило своей загадочной животворной деятельности. Пока что это всего лишь сила массирующих пальцев хирурга. Эта сила и не даёт возможности наступить общему параличу. Затаив дыхание все ждут – не «зажжётся» ли сердце? А оно словно и не думает «зажигаться». Мансур не прекращает массаж. У него немеют от усталости пальцы. Но он не имеет права остановиться, хотя бы на секунду. Он массирует, массирует…

Человеческое сердце, способное иногда совершить чудо и потрясти мир, было в эту минуту таким бессильным и обмякшим, словно давало знать хирургу: «Брось, всё равно я ничего уже не смогу». Но Мансур не отступал. Если останется проблеск надежды, он будет бороться ещё два, три часа… целые сутки. На этот раз воля и умение хирурга победили. Критические минуты не были упущены. Безжизненное сердце вдруг встрепенулось. Это был очень слабый толчок, его почувствовали лишь привычные пальцы Мансура. А через несколько секунд стрелки зашевелились. Сердце забилось увереннее, чаще, сильнее. «Мёртвый» человек ожил!

* * *

Когда Мансур, закончив операцию, поблагодарил всех своих помощников молчаливым кивком головы и отошёл от операционного стола, он покачивался, казалось, вот-вот упадёт. Кто-то подхватил его под руки, другие помогли снять маску, перчатки, фартук, халат.

Едва войдя в кабинет, он опустился в кресло и закрыл глаза. Всё завертелось каруселью, перед глазами поплыл туман, кресло провалилось куда-то в бездонную пропасть.

Он не знал, сколько времени длилось такое состояние. Но вот падение прекратилось, откуда-то издалека, из темноты, донеслось:

– Оперируемый жив, жив!

Мансур открыл глаза. Туман окончательно рассеялся. Окна кабинета широко распахнуты, комната залита солнцем: на подоконнике, в вазе с водой, – белые цветы, принесённые Диляфруз. Они распушились на солнце. Мансур тихо улыбнулся. Но у него ещё не было сил, чтобы подняться с места. Он нажал кнопку. Вошла сестра.

– Как больной?

– Дышит, Мансур-абы.

Он хотел ещё что-то спросить, но глаза сами сомкнулись.

– Можно мне идти, Мансур-абы? – постояв немного, робко спросила сестра.

– Пожалуйста. Пусть принесут мне стакан горячего чая, – сказал Мансур, опять открывая глаза.

Сестра вышла. Мансур перевёл взгляд на окно. Звенит капель, белые цветы улыбаются солнцу… «Постой, постой, – спрашивает он себя, – а ты поблагодарил как следует своих товарищей?.. Кажется, поблагодарил… То-то и есть – кажется. Ты уверен, что как следует поблагодарил?..»

Душу Мансура переполняет чистое и светлое чувство, какое бывает только после большой удачи, победы. В этом чувстве и гордость, и удовлетворение, и сознание того, что ты нужен людям. Он посмотрел с удивлением на свои усталые руки. Еще совсем недавно они заставили снова биться, снова ожить человеческое сердце, тайну которого люди не могут открыть тысячи лет и, вероятно, не скоро ещё откроют.

Принесли чай. Обжигая губы, Мансур пил густой и душистый напиток. К нему возвращались силы. Он встал, подошёл к окну, посмотрел на сад. Кора деревьев, заборы почернели, словно их окутали влажным чёрным плющом. На дорожках скопилась талая вода. В маленьких лужицах, щебеча, купаются воробьи. Ребятишки бросаются снежками. «И Гульчечек, наверно, тоже на улице, тоже играет в снежки», – подумал Мансур о дочери.

Потом он вышел к товарищам. Ещё и ещё благодарил их, пожимал руки, а сестру Наталью Владимировну поцеловал в щёку.

– Сегодня вы совершили подвиг! Спасибо!

У сестры выступили слёзы на глазах, и она, застеснявшись товарищей, отвернулась. Ещё никто так не благодарил её за неприметный труд, и она не ждала такой признательности от Мансура. Были случаи – её осыпали бранью, швыряли поданные ею инструменты, – да, да, было! Сколько она плакала от незаслуженной обиды! На всю жизнь остался шрам на её правой руке от ранения скальпелем, брошенным Янгурой… Этого она не забудет никогда. Было время, когда, разочарованная и усталая, она собиралась покинуть клинику. Но с приходом Мансура словно снова ожила.

– Татьяна Степановна, пойдёмте посмотрим больного, – сказал Мансур ассистировавшему ему хирургу, и они направились в палату. Ноги, ещё недавно тяжёлые, словно наполненные песком, сейчас несли Мансура так легко, точно у него выросли крылья.

Больной лежал без движения. Но сердце работало, пульс бился, дыхание было ровным. Мансур постоял у постели больного, ещё раз взглянул на него и радостно прошептал:

– Живёт ведь, Татьяна Степановна!

– Живёт, Мансур Абузарович! – повторила Гранина.

Они зашли и в другие палаты, проверяя состояние больных. Потом Татьяна Степановна занялась другими своими делами, а Мансур вернулся в кабинет. По радио лилась негромкая музыка.

На минуту музыка замолкла. Диктор объявил, что сейчас будет передаваться концерт художественной самодеятельности студентов медицинского института.

– Народная песня «Акъяр». Исполняет студентка медицинского института Асия Чудина.

Мансур наклонился к радиоприёмнику. Он сразу вспомнил эту песню, которую так часто, бывало, пела Гульшагида:

Не тоскуй, не кручинься, сердце моё!

Не желтей, не терзайся, душа моя!

Любовь – далека, но всегда прилетит,

Словно ласточка, ранней весной…

Мансур оторвался от радиоприёмника, посмотрел на белые цветы на подоконнике… Диляфруз подарила ему не только эти белые цветы, но и Гульшагиду. Ах, Диляфруз, Диляфруз! Как благодарить тебя?!

7

После того как Диляфруз вышла замуж за Юматшу, жизнь с каждым днём всё больше открывала перед ней свои радости. Сейчас в её голове не умещалось – как она могла жить одна-одинёшенька в этом огромном мире, как проводила дни без Юматши, не видя его, не разговаривая с ним, не пьянея от его ласк? Если бы сегодня Диляфруз лишили всего этого, разлучили с любимым, ей казалось, она не смогла бы и дня прожить на свете. Она теперь и работала старательней, чем прежде, и не