Чарома - Николай Аркадьевич Тощаков

— Перестань, сорвешь глотку, — урезонивал Африкан старика.

— На что мне голос беречь? — крикнул Алеша. — Я Лушу прозевал, ты Катерину. Нас с тобой обоих на свалку.

— Меня на свалку?

— Тебя! Почему не везем Катерину? — не унимаясь, орал Алеша.

— Я и не собирался увозить ее. Что ты! Ишь ты, старый похититель, разохотился.

— А зачем ездили?

— Познакомиться, побеседовать.

— Побеседовать! Угостили чаем, посмеялись над нами и все. Смотрины жениху устроили. Поди, бабы сейчас хохочут.

— Как хохочут? — остановил лошадь Африкан.

— Так! Жалко, что ли, стакана чаю?

Африкан резко повернул назад. Лошадь попала в канаву и зарылась в снег по холку. Африкан выскочил из возка, утопая в снегу, вывел лошадь на дорогу.

— Куда ты? — кричал Алеша.

— За Катериной, — и Африкан что есть духу погнал обратно.

В избе у Катерины был еще свет. Африкан взбежал на крыльцо.

— Не спит, — подумал он. — Да что, в самом деле?.. Смотрины устроила… три дня ждать… маленькая что ли, сказать да или нет?

Он постучал сильно, настойчиво. Катерина выбежала на стук.

— Что с вами? — тихо сказала она, не удивляясь его возвращению.

— Ничего же я не спросил! — волнуясь, заявил Африкан.

Она подалась назад в сени. Африкан переступил порог.

— О чем не спросили?

— Вот вы какие, — он взял ее за руку. — Надо обязательно сказать…

— Ну, скажите.

— Был бы молодой, — шептал он, схватив другую ее руку. — На посиделках затиснул бы в угол… Любишь? — «Люблю» — Пойдешь за меня замуж? — «Пойду». Скорей в тулуп да марш домой. Батька с маткой только бы ахнули… Я ведь так Надежду свою увез.

— Чего вы жену вспоминаете? — освобождая руки из его горячих ладоней, сказала Катерина.

— А вы мужа вспоминайте! Был ведь?.. Хороший?..

— Хороший!

— А я?..

— Все бабы в один голос сказали: самостоятельный, хозяин.

— А ты баб и послушалась? — недовольно спросил Африкан, распахнув полы пальто и укрыв Катерину. — Замерзла, — обнял он ее. — Зачем людей назвала?

— Испугалась… Да дочки стыдно, — шопотом ответила Катерина. — Прибежала к соседке, она и посоветовала.

Они стояли в холодных сенях в углу. Катерина прильнула головой к груди Африкана и тихо, тихо плакала. Наконец-то она дождалась с фронта мужа.

— Не надо, не надо… Понимаю, ждала пять лет Василия, а пришел Африкан… Что ты будешь делать?.. Меня, вот видишь, тоже только еще встречает женка… маленькая ты моя.

— Ой, как стыдно… Дочки стыдно. Знаю, ничего не скажет. Только посмотрит, — что ты, мол, мама выдумала? Душу выворотит.

— Твоя-то, кажется, смирная, — сказал Африкан. — Вот, что моя скажет? У меня ведь Любашка за хозяйку, прямо мать всему семейству. Как собирался к тебе, следила, молчала. Поняла, куда еду. Не утерпела, спросила, куда, мол? Поди, ждет, ночь не спит… Ты знаешь, сколько у меня ребят?

— Знаю, бабы сказывали.

— Один-то нагулыш. Да куда его деваешь? Такой растет крепкий. Ни отца, ни матери. Ты уж за мать ему будь. Может, — кто его знает, — он всех и лучше будет. Как никак, а все равно наш парень.

— Маленький что?.. Вдруг я с твоей дочкой не полажу. Большая ведь.

— Я думал уже об этом, — серьезно сказал Африкан. — Она семилетку окончила, да два года из-за семьи не училась. Учиться надо. Уедет в город.

— Мою тоже надо с осени в техникум отправить.

— Ну вот, одни малыши останутся… Маловато будет. Еще добавлять придется.

— Будет тебе об этом… Ой, стыд какой! Я ведь и замуж не хотела выходить, думала — так проживу. Откуда ты и взялся? — обняла Катерина Африкана.

— Маленькая ты моя! Да из Чаромы. Об Афришке Жихареве не слыхала раньше?

— Слыхала, драчун был.

— Теперь не дерусь, смирный. Взглянешь ласково, горы сворочу… Увидал тебя в селе первый раз, сразу сам не свой стал… Почему это так?.. Потом пригляделся, верно — не ошибся. Жить без тебя не могу. Главное — понимаем друг друга.

— Я тебя тоже все ждала, ждала… И зачем ты пришел? Всю мою жизнь перевернул.

Неповторимые, счастливые минуты прервал Алеша, появившийся на крыльце.

— Сосватались? — прошамкал он беззубым ртом.

— Чего тебе? — сердито спросил Африкан.

— Озяб… Прямо задрог, — сказал Алеша детски плачущим голосом. — Да есть хочу.

— Надо накормить старика, сватуна моего, — сказал Африкан, высвобождая из объятий Катерину. — Он подзадорил, я и повернул лошадь назад.

И все трое пошли в избу.

XVII

Решено было сыграть свадьбу. Божатко дал денег, у Катерины также были сбереженья.

— Как бы не зажиться, — сказал Божатко, подавая деньги, — Дарья все прихварывает. Один останусь, к тебе приду жить.

— Воистину у нас человек не пропадет, — произнес Африкан. — Напоят, накормят, женят, только работай, не ленись.

Готовясь к свадьбе, Африкан побелил потолки и стены избы. По вырезанным трафаретам Панко и Люба разрисовывали цветочками стены. С мороза было приятно войти в теплые, чистые и светлые комнаты.

— Скорей, скорей! — поторапливал детей Африкан.

Все в нем внутри пело, он готов был крикнуть даже печке с трубами, топившейся для просушки: скорей суши, железная! Ясные глаза Катерины неотступно преследовали его. Большая, долгая, счастливая жизнь развертывалась перед ним.

— Я знаю Верку Круглову, — сказал Панко Любе, обмакивая кисточку в краску. — Она с отрядом к нам в школу приезжала. Речь говорила, да сбилась… Мы еще хохотали. Такая длинная, неловкая.

Люба ни о чем не спрашивала отца, все эти дни сторонясь его. Ей был неприятен приход в семью чужой женщины. Выходило так, точно отец, придя с фронта к заждавшейся своей семье, вместо необходимого покоя и ласки, женитьбой приносил с собой новые огорчения. Любу он хотел послать в город учиться и знал, что из нее выйдет дельный, серьезный работник. Он понимал, что его женитьба хотя и усилит в первые дни горечь воспоминаний о матери, но зато освободит Любу от семейных забот. Он следил за сосредоточенной Любой и тоже молчал, ожидая, когда она немного успокоится.

Валя с Ванюшкой на руках не отходила от Любы. Она развлекала Ванюшку цветочками, появлявшимися под руками Любы.

— Смотри-ка, листочки зеленые, а головушка у цветка розовая… Еще один! Красиво!

Ванюшка потянулся рукой к свежим цветочкам, но Валя, отстранив его, вдруг тихо спросила Любу.

— А она добрая? Ты ее знаешь, Люба?

Люба бросила кисти и банку с краской на пол, схватила Ванюшку и, крепко прижав мальчика к себе, с сердцем крикнула сквозь слезы:

— Не знаю… Добрая, злая?.. На что мне она! Мамочка ты моя родная! Не ведаешь горя нашего!.. — она прижимала к себе Ванюшку, задыхаясь