Речные рассказы - Александр Исаакович Пак

Рыжанов, сухой блондин, снисходительно улыбнулся, слушая эти рассуждения, и, наконец, произнес:

— Вы не хотите понять, что в Большом плесе негде отстаиваться. Хочет или не хочет Тропов, а вынужден итти дальше.

Ослепительная молния на секунду осветила противоположный дом и пустую улицу и упала где-то за городом. Раздался оглушительный удар грома. Когда все утихло, Бобров снова зашагал из угла в угол и снова стал спрашивать всех, и никого в частности, что же произошло. Потом, разрезая пальцем воздух, остановился подле Мясникова:

— Тропов хоть и молод, но он вдумчивый судоводитель. Нечего панику наводить. Я не ошибаюсь в людях.

— А Севрюгин? — Рыжанов язвительно усмехнулся.

Лет шестнадцать назад Бобров и Рыжанов учились в академии водного транспорта, были приятелями; но теперь от дружбы осталась только внешняя близость и привычка к острой пикировке, которую, однако, Бобров умел во-время оборвать, подчеркивая, что он начальник.

— Что ж, Севрюгин прекрасный капитан. Он еще покажет себя.

— Он уже показал.

— Попробуйте соединиться с устьем, — еле сдерживал волнение, приказал Бобров. Старший диспетчер послушно нажал педаль селектора.

— Если у них авария, это большой удар для всех, — в раздумье сказал Мясников и пошел в радиорубку.

— Ну что? Попробуйте еще раз!

— Я «Рион», я «Рион»… «Днепрогэс»… совершенно бесполезно, — в изнеможении сказал радисту подставляя наушники к лицу Мясникова.

Еще через полчаса дождь переехал барабанить, и за окном посветлело. На улице появились люди, машины, и показалось голубое небо.

По селектору удалось связаться с бакенским постом в последней воложке и там сообщили, что шторм оборвал связь, с устьем и неизвестно, что происходит в Большом плесе.

В эту пору не было возможности выслать самолет. Оставалась одна надежда: связаться непосредственно с «Днепрогэсом».

— Но пароход-то, наконец, не потонул же, — кричал Бобров.

Еще через час радист, устало и безнадежно вызывавший «Днепрогэс», вдруг просиял, встрепенулся, поднял руку, чтобы все замолчали за его спиной, и, напрягаясь, стал говорить:

— Да, я «Рион», я «Рион», слушаю вас, «Днепрогэс», даю счет для настройки. Один, два, три, четыре, пять… пять, четыре, три… «Днепрогэс», дайте счет для настройки, вызовите капитана.

За спиной радиста Бобров, Мясников и Рыжанов притаили дыхание. Радист, наконец, включил приемник и все ясна услышали голос Салаурова.

— Капитан спит. Оставил донесение для товарищей Боброва и Мясникова.

Бобров вырвал микрофон из рук радиста и крикнул:

— Читай.

«На тридцать восьмом километре ниже Петровского переката нас настиг шторм силой до девяти баллов. Караван безостановочно продолжал путь. У Бархатного мыса на ходу сдваивали основной буксир и усилили учалку «Лабы» и «Колы». У деревни Андреевки из-за сильного свального ветра и волны при повороте отказал руль. «Вожжевые» помогли немедленно выправить курс. Шли горной стороной, несколько защищавшей караван от свального ветра. В двадцать два ноль-ноль ветер резко упал. Вышли на стрежень. Несчастных случаев не было. Шторм оборвал антенну, на «Лабе» водой смыло бухту всего 15 метров, других повреждений на судах каравана нет. Идем с опережением графика на сорок пять минут. Считаю долгом специальным рапортом доложить о доблестной, самоотверженной работе команды парохода и барж. Капитан «Днепрогэса» Тропов».

Вернувшись в свой кабинет, расположенный рядом с диспетчерской, Бобров устало опустился в кресло и, откинув голову на спинку, улыбнулся с чувством большого удовлетворения. Он думал о том, какие захватывающие перспективы открывает для Светлой уже осуществленный новый метод судовождения капитана Тропова.

15

Весть о том, что Тропов привел на призатонскую пристань двойной воз, быстро облетела всех судоводителей. В местной городской газете на первой странице появилась короткая информация, в которой сообщалось, что «…Стахановская команда парохода «Днепрогэс» под руководством капитана Тропова провела двойной караван и выполнила рейсовое задание на двести тридцать процентов. В пункт назначения караван «Днепрогэса» прибыл досрочно на пятьдесят минут».

Одни судоводители приняли это известие с радостью и послали поздравительные радиограммы на имя Тропова, другие испытали некоторое чувство зависти, третьи, — самая незначительная группа, — отдавая дань смелости команды и решительности Тропова, поговаривали о том, что это счастливый случай, но всю навигацию так водить возы невозможно.

Только один капитан, с самого начала следивший за движением двойного воза, узнав о благополучной его доставке, воспринял победу «Днепрогэса» как свою собственную. Он собрал совещание всех вахт и сказал, что создан новый метод вождения тяжелых караванов по извилистой и малой реке. Это был Иван Селиверстович Севрюгин.

В душе старого капитана не было и тени досады или зависти. В полночь, когда еще ни одному судоводителю не было известно о благополучной доставке двойного воза, он переговорил по радио с «Днепрогэсом», узнал все важные подробности, передал свои поздравления и на следующий день утром, когда его пароход отдал чалки у пристани, а механик поехал за смазкой, Иван Селиверстович пришел к Боброву.

— Очень рад вас видеть, — сказал Бобров, выходя из-за стола навстречу Севрюгину. — Слыхали о «Днепрогэсе»?

Бобров усадил капитана в кресло, сел напротив и, потирая колени, сказал:

— Ну, что вы на это скажете?

— Скажу одно, — ответил Иван Селиверстович: — отныне с тем же буксирным флотом будем по Светлой перевозить вдвое больше грузов!

Бобров удовлетворенно засмеялся, но возразил, что это будет еще не так скоро.

— Всё зависит от вас, — усмехнулся Иван Селиверстович и, порывшись в боковом кармане, подал Боброву сложенный вчетверо лист бумаги.

— Что это?

— Рапорт.

Бобров развернул и стал читать, и по мере того, как он читал, на его подвижном и выразительном лице появлялось то выражение сомнения, то улыбка явного удовлетворения.

— Так вы тоже хотите водить тяжелые возы?

— Да, товарищ Бобров, хочу, по методу Тропова. Дайте двойной воз.

— Очень, очень рад.

— Вашу радость я на гак не возьму.

— Не торопитесь, Иван Селиверстович, дело серьезное. Ведь вы знаете, насколько оно серьезно.

Лицо Севрюгина изменилось, стало холодным и суровым, и Бобров почувствовал, что сказал не так. Старый капитан, вероятно, понял его слова как намек на прошлогоднюю аварию.

— Я хочу сказать, что вы опытный судоводитель и понимаете всю серьезность положения, — поторопился загладить неловкость Бобров.

— Что зря говорить, Николай Александрович. Помню и свою аварию. Не забыл и не забуду. А прошу потому, что метод Тропова надежный.

Лет восемнадцать назад Бобров плавал капитаном на Волге, прославился хорошей работой, потом учился в академии и, закончив ее, приехал на Светлую. Он был способный организатор и хорошо поставил дело на участке, любил капитанов, был чуток к новому и поддерживал все новые начинания. Последние слова Ивана Селиверстовича вызвали в нем смешанное чувство. То, что старый капитан так категорически утверждал, что новый, едва