Комната кошмаров - Владимир Васильевич Воронин

в адрес его обитателей. Люди опасались, что им не хватит места, и братьям Адамс стало поступать множество заявок. Лишь после убедительных разъяснений, что в помещении поместятся все и даже больше, поселок погрузился в спокойное ожидание.

Очень хорошо, что помещение оказалось настолько просторным, поскольку собрание в то воскресное утро стало самым многочисленным за всю историю ущелья Джекмана. Сначала думали, что присутствовало все население поселка, но позже выяснилось, что это не так. Мол и Филлипс отправились в горы на разведку и еще не вернулись, а хранитель золота Уоберн не смог оставить пост. Поскольку у него скопилось огромное количество драгоценного металла, он остался на складе, считая, что ответственность слишком велика, чтобы хоть ненадолго ею пренебречь. За исключением этих троих, все обитатели ущелья в чистых красных рубахах и с прочими дополнениями к своим туалетам, которых требовал случай, степенно шагали по ведущей к распивочной глинистой дорожке.

Внутри стояли наспех сколоченные скамьи, и пастор с добродушной улыбкой на лице встречал людей у входа.

– Доброе утро, ребята! – весело приветствовал он каждую новую группу прихожан. – Входите, входите! Будьте уверены, что утро для вас пройдет не зря. Оружие оставляйте в бочке за дверью, на выходе его заберете. Негоже входить с оружием в дом мира.

Его просьба была с готовностью исполнена, и прежде, чем в салун вошел последний из прихожан, в бочке скопился странный арсенал револьверов и ножей. Когда все собрались, двери закрыли, и началась служба – первая и последняя, когда-либо проходившая в ущелье Джекмана.

Погода стояла жаркая, в зале было душно, однако старатели слушали с образцовым терпением. Во всей ситуации был элемент новизны, который всегда привлекателен. Для кого-то все происходило впервые, а кто-то погрузился в воспоминания о других временах и других краях. Если не считать того, что непосвященные пытались аплодировать после некоторых молитв в знак поддержки выраженных ими чувств, ни одна аудитория не могла бы вести себя лучше. Однако, когда Элайес Б. Хопкинс начал свою речь, глядя на собравшихся с высоты бочек для рома, по салуну пронесся заинтересованный шепот.

В честь особого случая пастор приоделся. На нем были вельветовая блуза, подпоясанная кушаком из китайского шелка, и молескиновые штаны. В руке он держал шляпу из листьев капустного дерева. Говорить он начал негромко, и присутствующие заметили, что он то и дело поглядывал на служившее окном небольшое отверстие над головами сидевших внизу.

– Я наставил вас на путь истинный, – заявил он в своем обращении. – Я направил вас на верную стезю, и вы не должны с нее сходить. – После этих слов он несколько секунд пристально смотрел в окно. – Вы научились трезвости и трудолюбию, благодаря которым сможете возместить любые потери. Думаю, никто из вас не забудет моего пребывания в этом лагере.

На мгновение он умолк, и в летнем воздухе прозвучали три револьверных выстрела.

– Сидите смирно, черт вас подери! – взревел он, когда возбужденная паства вскочила было на ноги. – Каждый, кто двинется с места, сдохнет! Двери заперты снаружи, так что вам не выбраться. Сидеть, идиоты тупоголовые! На место, собаки, или я буду стрелять!

В изумлении и страхе мы вернулись на свои места, бессмысленно таращась на пастора и друг на дружку. Элайес Б. Хопкинс, чье лицо и даже фигура неузнаваемо преобразились, свирепо посмотрел на нас сверху вниз. На его посуровевшем лице играла презрительная усмешка.

– Ваши жизни в моих руках, – заметил он.

И тут мы увидели, что в руке он держит тяжелый револьвер, а рукоятка еще одного торчит у него из-за пояса.

– Я вооружен, а вы нет. Если кто-то шевельнется или вякнет, ему конец. Если нет, никому ничего не сделаю. Вы должны просидеть здесь час. Эх вы, дурачье (его презрительное шипение еще долго звучало у нас в ушах)! Вы знаете, кто обвел вас вокруг пальца? Кто несколько месяцев изображал перед вами пастора и святошу? Гроза лесов Носатый Джим, тупые обезьяны! А Филлипс и Мол – мои верные помощники. Они ушли в горы с вашим золотишком, ха-ха! Сидеть! – Это было сказано одному беспокойному прихожанину, который тотчас же угомонился под свирепым взглядом и наведенным на него револьвером разбойника. – Через час их не достанет никакая погоня, и советую вам не пытаться нас преследовать, или потеряете больше, чем просто деньги. Моя лошадь привязана за этой дверью позади меня. Когда я выйду наружу, я запру ее и уберусь восвояси. Тогда вырывайтесь на свободу, если сможете. Больше мне вам нечего сказать, разве только что вы – тупейшее стадо ослов в сапогах.

Последующих шестидесяти минут нам вполне хватило, чтобы согласиться с высказанным им мнением. Мы были бессильны перед этим решительным головорезом. Конечно, если бы мы одновременно ринулись на него, то одолели бы негодяя ценою восьми или десяти жизней. Но как организовать такой рывок, не говоря ни слова, и кто бы на него решился, не будучи уверенным, что его поддержат? Оставалось только подчиниться. Казалось, прошло не менее трех часов, прежде чем разбойник захлопнул крышку часов, слез с бочки, попятился назад, не сводя с нас револьвера, подошел к двери и быстро выскользнул наружу. Мы услышали скрип ржавого замка и удаляющийся топот копыт.

Я уже говорил, что в последние несколько недель ругань в нашем поселке стала редкостью. В следующие полчаса мы с лихвой наверстали упущенное. Никогда еще здесь не звучали такие изысканные и проникновенные ругательства. Когда нам, наконец, удалось сбить дверь с петель, бандитов с добычей уже и след простыл, и мы никогда больше не видели ни их, ни золота. Верный долгу бедняга Уоберн лежал с простреленной головой на пороге своего хранилища. Разбойники Мол и Филлипс спустились с гор как раз в тот момент, когда мы оказались в ловушке, убили Уоберна, погрузили добычу в небольшую тележку и благополучно скрылись в каком-то логове в горах, где к ним присоединился их хитроумный главарь.

Ущелье Джекмана оправилось от этого удара, сейчас это процветающий поселок. Однако социальных реформаторов тут не привечают, да и мораль не в почете. Говорят, недавно было проведено расследование в отношении одного безобидного чужака, который вскользь заметил, что неплохо бы проводить в поселке воскресные службы. Память об одном-единственном пасторе здесь пока свежа и будет жить среди местных жителей еще очень долго.

Литературная мозаика[8]

С отроческих лет во мне жила твердая, несокрушимая уверенность в том, что мое истинное призвание – литература. Но найти сведущего человека, который проявил бы ко мне участие, оказалось, как