Комната кошмаров - Владимир Васильевич Воронин

как мы, а думать каждый может по-своему, и мысли высказывать с бочки или с чего там еще. Мы с Биллом вот что вам скажем: если кто будет сапогами кидаться или вообще его пальцем тронет, мы того поставим на место.

Эта тирада притушила явные проявления недовольства, и буяны решили продолжить пирушку, не обращая внимания на лившиеся на них потоки Священного Писания. Но попытка эта оказалась тщетной. Те, кто был пьянее остальных, заснули под монотонное бормотание, другие, бросая мрачные взгляды на невозмутимого чтеца, потащились по домам, оставив его сидеть на бочке. Оказавшись наедине с более спокойными зрителями, щуплый человек встал, закрыл книгу, аккуратно отметив карандашом место, на котором остановился, и слез со своего насеста.

– Завтра вечером, ребята, – негромко объявил он, – продолжим чтение с девятого стиха пятнадцатой главы Апокалипсиса.

Сообщив это, он, не обращая внимания на наши поздравления, вышел с видом человека, исполнившего свой священный долг.

Мы обнаружили, что его слова не были пустой угрозой. На следующий вечер, едва только в распивочной начала собираться толпа, он снова уселся на бочку и с прежним монотонным упорством начал чтение – запинаясь, проглатывая целые предложения, но все-таки пробираясь от одной главы к другой. Чтобы ему помешать, использовали все средства – смех, угрозы, насмешки, разве что не прямое насилие, – но все безрезультатно. Вскоре мы поняли, что в его действиях присутствовала некая метода. Когда воцарялось молчание или же разговор заходил на банальные темы, чтение прекращалось. Но стоило кому-то сбогохульничать, как тотчас же оно возобновлялось и продолжалось примерно с час, после чего снова прекращалось, чтобы продолжиться после похожей провокации. Во второй вечер читал он довольно долго, поскольку его противники выражались все еще достаточно крепко, но, по крайней мере, уже не так, как накануне.

Эту кампанию Элайес Б. Хопкинс вел больше месяца. Вечер за вечером он сидел, держа на коленях раскрытую книгу, и при малейшей провокации начинал свою работу, словно музыкальная шкатулка после прикосновения к пружине. Монотонное бормотание становилось невыносимым, но прекратить его можно было, только приняв правила поведения, предложенные пастором. На закоренелых сквернословов стали смотреть осуждающе, поскольку наказание за прегрешение падало на всех. Через пару недель чтец молчал уже почти по полвечера, а к концу месяца его обязанность превратилась в синекуру.

Никогда раньше нравственная революция не совершалась столь быстро и столь полно. Наш пастор привнес свои принципы в жизнь каждого. Я видел, как он, услышав нечаянное крепкое словцо из уст какого-нибудь старателя, бросался вперед, зажав в руке Библию, усаживался на кучу красной глины на участке согрешившего и зачитывал генеалогическое древо из начала Нового Завета с таким серьезным и внушительным видом, словно оно имело прямое отношение к случившемуся. Со временем сквернословие стало у нас редкостью. Пьянство тоже сходило на нет. Проезжавшие по ущелью путники дивились нашему благочестию, слухи о нем дошли до самого Балларата, порождая там множество толков.

У евангелиста присутствовали некоторые черты, способствовавшие успеху взятой им на себя миссии. Совершено безгрешный человек не смог бы найти общего языка с паствой и завоевать ее расположение. Узнав Элайеса Б. Хопкинса поближе, мы обнаружили, что, несмотря на всю его набожность, в нем так и проглядывает старый греховодник, и это говорило о том, что в прошлом он предавался порокам. Трезвенником он не был. Напротив, он всегда со знанием дела выбирал напитки и опрокидывал стаканчик привычным жестом. В покер он играл превосходно, и мало кто мог сравниться с ним в игре «юкер до последних штанов». В компании с недавними буянами Филлипсом и Молом он мог слаженно играть часами, если только неудачная сдача не провоцировала кого-то на сквернословие. На первый раз пастор изображал страдальческую улыбку и укоризненно смотрел на виновника. На второй он тянулся за Библией, и в тот вечер больше не играли.

Он показал нам, что хорошо стреляет, и, когда мы тренировались, стреляя по пустой бутылке из-под коньяка на задах распивочной, он взял у кого-то револьвер и всадил пулю в центр бутылки с двадцати четырех шагов. За что бы он ни брался, почти все ему удавалось, за исключением добычи золота. Золотоискателем он оказался самым никудышным. Грустно было смотреть на лежавшую на полке в хранилище Уоберна холщовую сумку с начертанным на ней его именем, тощую и пустую, в то время как остальные сумки пухли день ото дня, а иные уже солидно округлились, поскольку недели бежали одна за другой и до отправки фургона в Балларат оставалось совсем мало времени. Мы прикинули, что золота там скопилось столько, сколько никогда не увозили из ущелья Джекмана за один раз.

Хотя Элайес Б. Хопкинс, похоже, получал удовольствие от произведенных им в поселке чудесных перемен, радость его была не полной. Для полного же счастья ему не хватало одного. И как-то вечером он признался нам, чего именно.

– Ребята, на наш лагерь снизошло бы благословение Господне, – сказал он, – если бы у нас по воскресеньям проходила хоть какая-то служба. Мы никак не отмечаем седьмой день, разве что пьем больше виски и больше играем в карты и тем самым искушаем Провидение.

– У нас нет священника, – возразил кто-то из толпы.

– Дурень, – проворчал другой, – у нас есть человек, стоящий трех священников, он выплескивает священные тексты, как глину из лотка. Чего тебе еще надо?

– У нас нет церкви, – настаивал первый.

– Можно служить под открытым небом, – предложил кто-то.

– Или на складе у Уоберна, – возразили в толпе.

– Или в салуне Адамса.

Последнее предложение встретили гулом одобрения, свидетельствовавшим, что это место было признано наиболее подходящим.

Салун Адамса представлял собой основательную деревянную постройку за распивочной, которая использовалась частично для хранения спиртных напитков, а частично как игорный зал. Она была сложена из крепких тесаных бревен, поскольку в те далекие от благополучия времена владелец здраво рассудил, что огромные бочки с коньяком и ромом лучше всего хранить под замком. В каждом конце строения было по прочной деревянной двери, и, когда убрали стол и доски, внутри оказалось достаточно просторно, чтобы вместить всех. Бочки со спиртным составили в конце помещения, сделав из них некое подобие церковной кафедры.

Поначалу служба не вызвала особого интереса у старателей, но, когда стало известно, что Элайес Б. Хопкинс намерен после службы обратиться к присутствующим с речью, поселок с энтузиазмом отнесся к этому известию. Настоящая проповедь была для них внове, и уж тем более из уст их собственного священника. Прошел слух, что она будет сопровождаться примерами из жизни поселка, а мораль заострена выпадами