Комната кошмаров - Владимир Васильевич Воронин

Глупый молодой лейтенант в тот момент и понятия не имел, что одна женская рука едва не отвесила ему звонкую затрещину.

– Это все трехзвездочный «Мартель», – прошептал другой. – Дьявольская вещь, скажу я вам. Сам пил и знаю, как он бьет по мозгам.

Данное замечание было слишком невразумительным для моего ума, иначе говорящий подвергся бы такому же риску, что и его сосед.

– Ну так что, будете стрелять или нет?! – крикнули несколько голосов.

– Да, буду, – простонал Чарли. – И ведь прострелю его насквозь! Это убийство, чистой воды убийство!

Я никогда не забуду угрюмого взгляда, которым он окинул толпу.

– Целюсь прямо в него, Макинтош, – пробормотал он, ложась на траву и в третий раз поднося приклад к плечу.

Повисло напряженное ожидание, блеснула вспышка, раздался выстрел, и над пустошью раздались восторженные вопли, которые эхом разнеслись по окрестностям и, наверное, были услышаны в соседней деревне.

– Молодец, приятель, молодец! – взревели сотни девонширских глоток, когда из-за щитка маркёра вылетел белый диск и на мгновение закрыл «бычий глаз». Это означало нашу победу.

– Отлично, парень! Это молодой Пиллар из Тойнби-Холла. Качайте его! Отнесем его домой на руках во славу Роборо! Давай, ребята! Вон он там, в траве. Старшина Макинтош, проснитесь! Что с вами такое? А? Что?

Над толпой повисло гробовое молчание, потом послышался недоверчивый ропот, сменившийся жалостливым шепотом:

– Оставьте ее… бедная девочка… оставьте ее в покое!

Потом снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь жалобными женскими стонами и короткими криками отчаяния.

Ибо, читатель, мой Чарли, мой прекрасный, храбрый Чарли, холодный и мертвый, лежал на земле, все еще сжимая винтовку в коченеющих пальцах.

Я слышала слова сочувствия, слышала дрожащий от горя голос лейтенанта Дэзби, призывавшего меня крепиться, и чувствовала, как его руки осторожно отрывают меня от тела моего бедного возлюбленного. Я помню только это, и ничего больше, вплоть до того момента, как очнулась в гостевой комнате в Тойнби-Холле и узнала, что провела в бреду три недели после того ужасного дня.

Постойте! Неужели я больше ничего не помню?

Иногда мне кажется, что помню. Иногда я как будто припоминаю минуты просветления в темных скитаниях моего сознания. Мне чудится заботливая сиделка, входящая и выходящая из комнаты, а еще худое лицо без единой кровинки, заглядывающее в приоткрытое окно, и голос, говорящий: «Я поквитался с твоим красавцем женихом. Теперь осталось поквитаться с тобой». Звук этих слов кажется мне знакомым, словно я их уже слышала раньше, но все же они могли мне пригрезиться.

– И это все?! – воскликнете вы. – И только на этом основании истеричная женщина позорит в газетах безобидного ученого? На основании этих ничтожных улик она обвиняет его в самых чудовищных преступлениях?

Что ж, я и не надеялась, что эти события потрясут вас так же, как потрясли меня. Могу лишь сказать, что, если бы я стояла на мосту, по краям которого находились бы Октавий Гастер и самый свирепый тигр, который когда-либо бродил по индийским джунглям, я бы бросилась за защитой к дикому зверю.

Что касается меня, жизнь моя разбита навсегда. Мне все равно, как скоро она кончится, но, если мои слова отвратят от этого человека хотя бы одно порядочное семейство, я написала их не зря.

* * *

Через две недели после вышеописанных событий моя бедная дочь исчезла. Все поиски оказались безрезультатными. Носильщик на вокзале показал, что видел, как подходящая под описание молодая леди садилась в вагон первого класса с высоким худым джентльменом. Однако было бы слишком нелепым предположить, что она могла сбежать после недавно пережитого горя, причем так, что я ничего не заподозрила. Тем не менее детективы разрабатывают и эту версию.

Эмили Ундервуд

Пастор ущелья Джекмана[6]

В ущелье Элайеса Б. Хопкинса называли «преподобным». Однако все понимали, что это своего рода почетный титул, обусловленный лишь его выдающимися качествами и не имеющий никакого юридического обоснования. У него было еще одно прозвище – «пастор», – весьма отличительное для человека в краю, где паства рассеяна, а пастыри малочисленны. Надо отдать ему должное, он никогда не утверждал, что получил хоть какое-то богословское образование или был рукоположен для церковного служения.

– Все мы трудимся во имя Господа, – как-то раз заметил он, – и совсем неважно, наняли нас для этого или же мы делаем это за свой счет.

Грубая образность этих слов как нельзя лучше соответствовала чаяниям обитателей ущелья Джекмана. Можно с уверенностью утверждать, что первые несколько месяцев его нахождения в нашем краю ознаменовались снижением употребления как крепких напитков, так и крепких выражений, столь характерных для маленького старательского поселка. Под его водительством старатели начали понимать, что возможности их родного языка не так ограничены, как они полагали, а точность передачи оттенков их мыслей и чувств не пострадает от отсутствия в их речи изощренных ругательств и богохульства.

Вне всякого сомнения, в начале тысяча восемьсот пятьдесят третьего года мы в ущелье нуждались в человеке, который бы наставил нас на путь истинный. Времена тогда во всей колонии были жаркие, но у нас дела обстояли особенно скверно. Наше материальное благосостояние дурно отразилось на нашей морали. Поселок был небольшой, располагался в ста двадцати с лишним милях к северу от Балларата в извилистом ущелье, по которому протекает горный поток, впадающий в реку Эрроусмит. История умалчивает, кто был тот самый Джекман, давший название ущелью, но в период, о котором я рассказываю, в поселке было примерно сто взрослых мужчин, многие из которых нашли там прибежище после того, как их пребывание в более цивилизованных центрах золотодобычи сделалось нежелательным. Это было грубое и жестокое сборище, едва разбавленное более уважаемыми членами общества, которые волею судеб оказались в тех местах.

Связь между ущельем Джекмана и внешним миром была непростой и ненадежной. В лесу между ним и Балларатом бесчинствовала банда головорезов, таких же отпетых, как и их главарь по кличке Носатый Джим, сделавшая путешествия в тех местах делом довольно опасным. Поэтому добытые в ущелье золотой песок и самородки необходимо было хранить на особом складе, где каждый старатель складывал добытое в отдельную сумку со своей именной биркой. Присматривать за этим примитивным банком было поручено надежному и проверенному человеку по фамилии Уоберн. Когда золота становилось достаточно много, нанимался фургон, и все ценности отправлялись в Балларат под охраной полиции и некоторого числа добровольцев, по очереди