Реприза - Иван Сергеевич Шестаков

Хряпаем еще раз.

К выдоху я подцепляю слова и начинаю рассказывать, как все было. Меня внимательно слушают. Когда дохожу до Дианы с пучком на голове, они даже просят описать девушку подробнее – не из профессионального интереса, а чисто из-за мужского. Я не сдерживаюсь и в полной мере описываю свое первое впечатление.

– Хороша девка, – рассудительно замечает Тоха.

А я тем временем перекидываюсь на выставку. К тому времени мы уже пропустили еще по одному стакану. Эйфория, выкурившая испуг, и опьянение, настигшее меня так рано, ударяют мне в голову, поэтому рассказываю ярко. Заносит меня мощно. Теория соскакивает на брань, а с ругательств я спрыгиваю на житейские истины.

– Я нормально отношусь к геям, – талдычу я. – Но зачем выставлять гомосексуальные отношения как некий героический акт? От этого начинаешь чувствовать себя неполноценным.

Тоха понимающе кивает.

– Так и здесь, – продолжаю я. – Пусть современные художники творят, но зачем же выставлять их работы как вызов обществу? Они давно уже суть этого общества, его тело. А так выходит, если ты критикуешь современное искусство, значит, ты консерватор.

– Ты что, хочешь взять всю вину на себя? – спрашивает молчавший до этого Арсений, разливая коньяк.

Думает, что я уже готовенький, начну сейчас языком трепать. Мало он пил с искусствоведами.

– А какая за мной вина? То, что я ненавижу современное искусство?

Во всех подробностях расписываю экспонаты, перебирая все их глупые нюансы. Слова свои я смачиваю коньяком, отчего они пышут жаром. Когда заканчиваю, Тоха со всей своей мрачной серьезностью говорит:

– Из «шмеля» бы по этой выставке въебать.

Мне хочется обнять этого здоровяка, но вместо этого мы снова пьем.

Хлопнув стаканом по столу, замечаю:

– Вот тебе, Тоха, тоже не нравится современное искусство. А ты не задумывался, что ваш президент – это самый модный современный художник?

Черт, почему у них закуски нет? В голове шумит. Да так, что я своих мыслей порой не слышу.

Арсений отставляет стакан в сторону, а Тоха, наоборот, сжимает свой в ладони.

– Чо ты сказал? – хрипит амбал. Его бойницы направлены на меня.

Я хватаюсь за штурвал в своей голове, пытаясь выправить курс посреди гуляющего моря.

– Природа современного искусства – это диктат. Художник единолично решает, что является искусством, а что нет. Автору достаточно подобрать подходящую концепцию, и этого хватает, чтобы объявить о создании произведения. Зритель полностью исключен из акта творчества. Его свели к простому потребителю. Художники больше не ориентируются в своей работе на массы. Они попросту штампуют заказы арт-дилеров. Так же и президент. Он вместе с кучкой друганов решает, какой должна быть страна. Только вместо фразы: «Я художник, я так вижу», он приговаривает: «Я президент, я так вижу».

– А ты и правда считаешь, что художник должен творить с оглядкой на зрителей? – Арсений ухмыляется. Его явно забавляет мое сравнение.

– Конечно. Иначе земля уйдет из-под его ног, он перестанет чувствовать жизнь. Его творчество будет лживым, и сам он, в конечном итоге, перестанет различать правду и ложь.

– Но ведь искусство – это чудо, сравнимое с божественным вмешательством, – Арсений скалит зубы.

Значит, ему ближе священник, чем маньяк. Хотя фанатик страшнее любого психа.

– И чуду этому не нужны оправдания, и призвано оно направлять человека, – продолжает Арсений. – Без него мы обречены бродить в потемках. Только взяв нас твердой рукой, творец может вывести нас. Чудеса лишь созерцают – в них не принимают участия. Поэтому так важна власть произведения искусства над зрителем.

– Феномен искусства в том, что оно всегда обладает властью над человеком, но при этом освобождает его. Да, конечно, работа художника силой вовлекает в себя зрителя. Но посреди красок и форм он может разглядеть частицу себя, а затем привнести в произведение нечто свое. Так мы можем соприкоснуться с творцом и стать им. Но для этого зритель должен чувствовать работу напротив себя, она должна быть ему понятна. Он не может всецело полагаться на волю автора. Вместо этого нужно вовлечь себя в творческий процесс.

Тоха, утратив всякий интерес к беседе, лезет за новой бутылкой. Скрутив ей крышку, он разливает ядреную жидкость в стаканы. Я тянусь к ближайшему – где свой, я уже не помню – и, колыхнув внутри солнцем, показываю его Арсению.

– Если тебе так нравится созерцать, то созерцай. Нам больше достанется. А мне вот больше нравится вовлекаться в процесс.

Арсений трясет кучерявой головой, хмурится, но улыбается.

Стаканы стучат об стол и тут же наполняются. Вторую бутылку со звоном брыкает третья. Глаза заволокло дымкой, а мир так и норовит выскочить из-под ног. Собутыльники мои встают, садятся, куда-то уходят и возвращаются. Пальцы их постоянно сжимают сигареты. Кумар застилает взгляд, и вот мне уже кажется, что я посреди туманного утра на реке. Дед, взявший меня с собой на рыбалку, сидит рядом. Взгляд его недвижим, как и мир вокруг. И мне от этого так хорошо и спокойно, что хочется плакать. Но нельзя. Иначе зверь в камышах учует слабость и растерзает.

Глава 5

– Домой меня привезли на машине, – говорю я.

– Тебя так избили, что ты не мог передвигаться? – Аркадий Петрович с тревогой смотрит на меня. Глаза пожилого профессора наполнены страхом и заботой. Взглядом он ощупывает мое лицо в поисках вздувшихся кровоподтеков. Но вместо синяков расползалась улыбка.

– Нет, мы столько выпили, что я не мог передвигаться.

Лоб Аркадия Петровича пропахивают борозды, а сам он качает головой. Ничего не сказав, он затягивается и оборачивается к окну на лестничной площадке. Поздний вечер. Тусклые фонари стерегут подъездные двери. Туши машин развалились вдоль двора. Никого.

Моя голова, набитая тряпьем, норовит сорваться с плеч. Но я держу ее высоко, продев через оставшуюся гордость.

– Помню, я посещал студенческий кружок, – профессор заговорил мягким, вкрадчивым голосом. – В качестве преподавателя читал там лекции. Обсуждения наши носили лишь слегка радикальный окрас. Однако за нами не поленились установить слежку. Вскоре меня вызвали, чтобы я дал разъяснения касательно моих выступлений. Обескураженные таким вниманием, члены кружка сетовали на несокрушимость советского государства – везде КГБ, агентурная сеть охватила всю страну, из газет и телевизора лупит пропаганда. Это был восемьдесят девятый год.

Аркадий Петрович хмыкает, и сигаретный дымок взвивается к потолку.

Сверху раздается трескучий голос:

– Ты когда мусор вынесешь?

На нас смотрит жена профессора – высохшая вобла. Голову просунула в дверную щель.

– Ведро уже полное. Куда мне девать кожуру от картошки?

Не дожидаясь ответа, вобла хлопает дверью и пропадает.

Профессор вновь хмыкает, но теперь с едва