Реприза - Иван Сергеевич Шестаков

это время английский и взялся за испанский. Прочитал весь «Капитал» и вызубрил наизусть кодекс Бусидо. Чего там только нет. Женских романов просто неприличное количество.

Коля улыбается так, словно вспоминает первое свидание.

– А еще беда со свежим воздухом, – продолжает он. – Камера забита сигаретным дымом. Все выкуривают пачку в день. Настоящая газовая камера. Я когда туда попал, не курил, но затем начал. Так легче терпеть. А терпеть эту вонь приходилось круглые сутки. Режим предусматривает лишь час прогулки. Но даже его трудно добиться. Короче, без движения, без солнца и воздуха я просидел полтора года. Когда меня перевели наконец в колонию, мне показалось, будто меня выпустили. Можно целый день ходить на свежем воздухе. Сел в сторонку и книжку читаешь. Благодать.

– А работать вас разве не заставляли?

– Да я сам был бы рад поработать. Так ведь не брали. Говорили, что я экстремист, мне не положено. Но я думаю, они боялись, что я начну вынюхивать. Нечисто у них там на промзоне. Люди получают по пятьсот рублей в месяц, а куда все остальное утекает – никто не знает.

Наши бутылки пустеют, и Коля зовет на перекур. Я по-дружески прошу бармена присмотреть за местами, и мы выходим.

На холоде меня пробивает на дрожь. Пытаюсь согреться, перескакивая с ноги на ногу. Коля протягивает пачку. Трясущимися пальцами я вытаскиваю сигарету.

Зажигалка щелкает, и мы затягиваемся. Взгляд слегка затуманивается. Хорошо порой вот так сигареткой подстегнуть опьянение.

Коля выдыхает и говорит:

– Знаешь, я ведь был готов встретиться с кончеными отморозками. И я действительно с ними встретился, но не на зоне, а в суде.

Я хмыкаю и тут же вспоминаю:

– А я ведь еще студентом писал работу про вашу партию.

– Ты политолог, что ли?

– Нет, искусствовед.

Коля смеется. У него даже гаснет сигарета. Приходится закуривать снова.

– Что искусствовед мог написать про нашу партию? – спрашивает он, продолжая хохотать.

– Я сравнивал ваши акции с перформансами. Вы привнесли искусство в область публичного, в сферу политики.

– Ты что, хочешь сказать, что я сел за какой-то там перформанс?

– Именно. Но в этом нет ничего позорного. Искусство само по себе бессмысленно, но мы вольны сами придать ему смысл, – я вспоминаю слова Акуленко. – Ваша акция тоже была бессмысленна. Вы же не рассчитывали, закрывшись в здании, обрушить всю банковскую систему. Главным для вас было донести смысл, что банки – зло. И вы вложили в свою акцию именно такой посыл. Поэтому сел ты за идею, как и многие художники и писатели до тебя.

– Ну, если так подумать…

Коля затянулся и кинул бычок в урну. Я еще не докурил, но хочется поскорей вернуться к теплым местам у стойки, поэтому выкидываю еще тлеющую сигарету.

Со стороны раздается удивленный возглас:

– Коля! А я гадал, ты это или нет. Оказывается, ты.

Оборачиваюсь. Вижу, что к нам идет парень в пиджаке. У него острая бородка. Очки как у Джона Леннона.

Коля некоторое время всматривается, а затем шагает навстречу.

– А, Юра, это ты. Я бы не узнал тебя.

– Что, постарел? – усмехается парень.

– Солидным стал.

– Не знаю, что хуже.

Коля жмет парню руку.

– Давно освободился? – спрашивает Юра.

– На днях.

– Ну, пойдем я тебя с ребятами познакомлю.

Меня берут с собой, и мы возвращаемся в бар. Юра подводит нас к двум своим знакомым. Один высокий, русоволосый, с широким лбом и проступающим брюшком. Другой, наоборот, щуплый и самый низкий в компании. На этих двоих тоже пиджаки, а на щуплом еще и здоровенные очки в толстой черной оправе. У каждого из них по имени. Но в барах имена я сразу забываю.

Все обмениваются рукопожатиями, после чего Юра негодующе замечает, что у нас нет бутылок. Он хочет угостить бывшего политзаключенного и его друга, то есть меня. Мы, понятное дело, не возражаем.

Наконец, когда в компании больше никто не нуждается в выпивке, Юра спрашивает Колю:

– Чем займешься сейчас?

– Не знаю. А ты чем занимаешься?

– Работаю в компартии. Ребята тоже там работают, – Юра кивает на щуплого и высокого. – Юрист и агитатор.

– Неплохо устроились, – хмыкает Коля. Непонятно, по-доброму или по-злому. – А что с другими ребятами из движа?

– Толян депутатом стал, Русик работает на мэра, Битый умер недавно от передоза, Терещенко угодил в психушку, а Санёк открыл свою кофейню.

– Даже не знаю, кто хуже закончил, – хмурится Коля.

Пьем дальше. Разговор застопоривается на воспоминаниях о бурном конце нулевых. Вскоре мне приходится прикупить еще по бутылочке себе и Коле – Юрина щедрость иссякла. Когда возвращаюсь, щуплый вздыхает:

– Трудно представить, что сейчас возможны такие беспорядки. Гайки закрутили так, что не продохнуть. Так и проживем всю жизнь без революции.

– На самом деле революция уже началась, – поясняет высокий. – Только если раньше первым делом занимали почту, телефон и телеграф, то теперь берут крафтовые бары.

– Самые важные стратегические объекты, – Юра улыбается и кивает.

– Мы тут крепко обосновались. Так просто нас отсюда не выбить, – замечает щуплый.

– Выходит, что и я революционер, – удивляюсь я.

Все смеемся, кроме Коли. Его молчание меня настораживает. Теперь он молчит не от растерянности. Вскоре он начинает хмуриться.

– Когда-то я думал, что буду скрываться на съемных квартирах, проводить подпольные собрания и бить ментов, – рассказывает мне щуплый. – Но, как оказалось, революционные тяготы свелись к похмелью с утра.

– Да, тяжело дается борьба, – вздыхает высокий.

И снова гогочем. И снова без Коли.

– Проблема в том, что с властью договориться проще, чем с народом, – поясняет Юра. – Просто режим осознает свои интересы, а пролетариат – нет.

– Пролетариат, как всегда, пролетает, – дополняет высокий.

– Просто пролетариат озабочен собственным выживанием, – щуплый поправляет очки. – Никого не волнует, что происходит на улице, когда в собственной квартире отклеиваются обои и текут батареи. Все закрылись на замки, забрались на остатки собственного благополучия и огрызаются на каждого, кто осмелится близко подойти.

– Все ненавидят друг друга, а в особенности коммунистов, – усмехается Юра.

– Народ и партия – едины, – щуплый поднимает палец вверх. – Едины в ненависти друг к другу.

Они смеются.

– Вместе со мной сидел буддист, – вдруг в разговор вмешивается Коля. – Он как-то заметил, что ненависть черпает свою силу из страха. Люди разучились понимать друг друга, поэтому боятся. Мы все разобщены, видим в соседях угрозу. Поэтому в нашем обществе так много ненависти. И вместо того, чтобы бороться с этой ненавистью, вы ее разжигаете. Вы боитесь собственного народа.

– Как же его не бояться, если на вилы он насадит прежде всего того, кто хочет помочь ему? – разводит руками агитатор.

– Если бы