Реприза - Иван Сергеевич Шестаков

Замок щелкает, дверь приоткрывается. Из щели показывается вытянутое лицо с большими очками. На голове ярко-рыжий взрыв. Из рукавов потрепанного халата торчат тонкие морщинистые руки.

Вроде женщина.

Оказавшись лицом к лицу с соседкой писателя, мент вновь теряется. Поэтому несколько мгновений все мы просто смотрим друг на друга.

– Чего надо? Случилось чего? – первая находится женщина.

– Георгий Романович вам не оставлял ключ от своей квартиры на всякий случай? – спрашиваю я.

– С чего это ему оставлять мне ключ?

– Ну, бывает, соседи оставляют друг другу ключи…

– Это в Европе, наверное, только. А зачем вам ключ?

– Георгий Романович может быть в беде, – поясняет мент.

– Чего это? Сегодня с утра был в хорошем здравии.

– А вы его видели? – мент подается вперед.

– Да вот на площадке столкнулись. Он выходил, а я из аптеки возвращалась.

– А куда он направился?

– А я почем знаю? Я же не сиделка ему.

Мент благодарит женщину. Она исчезает за дверью, а он начинает вновь хмуриться.

– Куда он мог пойти? Вы знаете? – спрашивает мент.

– Без понятия… А может, на крышу?

Парень вновь удивленно смотрит на меня. Мы кидаемся наверх по лестнице. Добегаем до люка. Мент толкает его, и тот открывается.

Плоская крыша раскинулась широкой магистралью. Кресты антенн и обрубки вентиляционных труб щекочут голубое небо.

Никого.

Мы с ментом расходимся в разные стороны. Снег недовольно скрипит под ногами. Уже через пару шагов мои ботинки промокают. Порывы ветра хлещут по лицу. Я дохожу до края и оглядываюсь.

Дорога огибает лес, не подпуская деревья к домам. Сосны, припудренные снегом, покачиваются над проезжающими машинами. Над кромкой леса возвышаются линии электропередач, которые тянутся к холмам на горизонте. Тут и там над крышами панелек торчат дымящие трубы. Они похожи на персты, которыми провели по чистому небу и оставили разводы.

А может, писатель уже внизу? Лежит песчинкой, не шелохнется.

Я опускаюсь на колени, цепляясь пальцами за снег. Они тут же немеют. Может, и не от холода.

Подползаю ближе к небу, которое взмывает от края крыши. Опускаю взгляд. Переставляю руки и ноги.

Уже совсем близко. Я ощущаю пустоту. Стоит только вытянуть шею, и можно будет заглянуть за край.

Налетает порыв ветра. Снежинки режут лицо. Я закрываю глаза. Меня пошатывает. Я представляю, как лечу вниз, но сам, конечно, остаюсь на месте. В этом я убеждаюсь, как только открываю глаза и вижу свои скрюченные красные пальцы в снегу.

Я подаюсь вперед. Взгляд соскальзывает в ущелье между двумя домами и тащит меня за собой. Я вжимаюсь в снег, чтобы не дать засосать себя вниз. Дыхание перехватывает, сердце колотится.

«Успокойся. Успокойся. Успокойся… Распластавшись на крыше, с нее не сорвешься. Просто взгляни вниз и отползи».

Смотрю на дорогу, зажатую двумя стенами. На ней никого нет.

Отползаю от края крыши. Не вставая, качусь дальше от пропасти. Остаюсь лежать на спине. Надо мною небо и больше ничего.

Синий небосклон таранит башка мента.

– Ты что? – произносит она.

– Ты не думал, что все мы живем под пропастью? – спрашиваю я. – Ведь над нами ничего нет.

Мент хмурится и задирает голову. Смотрит некоторое время на небо, затем пожимает плечами и уходит.

– Ты идешь? – кричит он, уже наполовину скрывшись в люке.

С чего это он перешел на «ты»?

– Сейчас, – отвечаю я.

Встаю и следую за ментом.

Выходим из подъезда. Где искать писателя, непонятно. От растерянности мент закуривает. Предлагает мне. Я отказываюсь. Трезвый ведь.

Вижу, что по тротуару к нам идет пожилой мужик. Серенькое пальто хлопает по его брюкам. На голове меховая шапка, похожая на пышный пирог. Когда он подходит ближе, я различаю пару глубоких рытвин под щеками, а также крупный нос, похожий на инопланетный фрукт.

Не зря я в этот раз ознакомился с материалами про писателя. Это ведь он.

Он смотрит под ноги. Лицо огрызается щетиной.

Я толкаю мента и указываю на подходящего мужика.

– Это он? – спрашивает тот, от удивления раскрыв глаза.

Киваю.

Мент перегораживает путь писателю и представляется.

– Георгий Романович, нам сообщили, – говорит он, – будто вы намереваетесь покончить с собой.

– Все верно, – отвечает писатель протяжным бархатистым голосом. – Я уже это сделал.

– Как?! – мент даже отступает.

– Дорогой мой, российский писатель Георгий Швитке умер сегодня. Его больше нет.

– Но вы же сейчас стоите перед нами!

– Перед вами стоит простой неудачник, а не писатель.

Мент перебирает губами, но с них не слетает и звука.

– Сегодня Георгий Швитке договорился о публикации своего рассказа, – вздыхает писатель. – И тем самым совершил творческое самоубийство. Настолько ужасно это произведение. Иуда продал Христа, а я продал самого себя. И это куда ужаснее, скажу я вам.

Мент харкается матом и уходит. Я остаюсь с писателем наедине.

– Георгий Романович, я журналист, – представляюсь я. – Расскажите подробнее о том, как вы покончили с собой.

Грустные щенячьи глаза смотрят на меня.

– Пройдемте в дом, – зовет писатель.

В гостиной у Георгия Романовича порядок. Советская мебель выстроилась вдоль стен, словно на армейском построении. Книги разноцветными корешками маршируют по стенке, полкам и тумбочке. На подоконнике за занавеской виднеется печатная машинка. Ее потеснил ноутбук, который теперь в центре стола.

Писатель просит меня присесть на скрипучий диван, а сам отправляется на кухню. Возвращается он уже с двумя дымящимися стаканами. Они в железных подстаканниках. Прямо как в поездах. Вручив мне один из них, Георгий Романович усаживается на свое рабочее место напротив меня. Я, в свою очередь, ставлю диктофон на телефоне на запись и кладу его на подлокотник.

– О чем тот рассказ, который погубил вас? – спрашиваю я.

Я ожидаю сокрушительных охов и аханий, но вместо этого писатель бодро вскидывает голову и с готовностью двигается на край стула поближе ко мне.

– О, это история о любви. Врач влюбляется в свою неизлечимо больную пациентку. Он знает, что ей осталось чуть больше месяца. Нахлынувшие чувства и осознание бессилия мучают его. Пациентка тоже подхватывает от лечащего врача вирус любви. Но в отличие от своего возлюбленного, она не страдает, а, наоборот, расцветает. Начинает жить по-настоящему. И в итоге ей удается победить смерть. Там, где медицина оказалась бессильна, любовь сотворила чудо. Врач спас свою пациентку, но не лекарствами, а чувствами, – Георгий Романович усмехается. – Я вижу по вашему лицу, уважаемый друг, что вы оказались в смятении от услышанного.

Я вжался в диван. Обычно из-под пера Георгия Швитке в свет выходили книги, на страницах которых казаки покоряли Урал, а археологи отправлялись в экспедиции. А этот рассказ…